Отцы и дети? (Параллель). Дмитрий Минаев
Отцы и дети? (Параллель)
Уж много лет без утомленья
Ведут войну два поколенья,
Кровавую войну;
И в наши дни в любой газете
Вступают в бой "Отцы" и "Дети",
Разят друг друга те и эти,
Как прежде, в старину.
Мы проводили как умели
Двух поколений параллели
Сквозь мглу и сквозь туман.
Но разлетелся пар тумана:
Лишь от Тургенева Ивана
Дождались нового романа -
Наш спор решил роман.
И мы воскликнули в задоре:
"Кто устоит в неравном споре?"
Которое ж из двух?
Кто победил? кто лучших правил?
Кто уважать себя заставил:
Базаров ли, Кирсанов Павел,
Ласкающий наш слух?
В его лицо вглядитесь строже:
Какая нежность, тонкость кожи!
Как снег бела рука.
В речах, в приемах - такт и мера,
Величье лондонского "сэра", -
Ведь без духов, без несессера
И жизнь ему тяжка.
А что за нравственность! О боги!
Он перед Феничкой, в тревоге,
Как гимназист, дрожит;
За мужика вступаясь в споре,
Он иногда, при всей конторе,
Рисуясь с братом в разговоре,
"Du calme, du calme!" - твердит.
{* Спокойствие, спокойствие! (Франц.) - Ред.}
Свое воспитывая тело,
Он дело делает без дела,
Пленяя старых дам;
Садится в ванну, спать ложася,
Питает ужас к новой расе,
Как лев на Брюлевской террасе
Гуляя по утрам.
Вот старой прессы представитель.
Вы с ним Базарова сравните ль?
Едва ли, господа!
Героя видно по приметам,
А в нигилисте мрачном этом,
С его лекарствами, с ланцетом,
Геройства нет следа.
Он в красоте лишь видит формы,
Готов уснуть при звуках "Нормы",
Он отрицает и...
Он ест и пьет, как все мы тоже,
С Петром беседует в прихожей,
И даже с горничной, о боже!
Играть готов идти.
Как циник самый образцовый,
Он стан madame де-Одинцовой
К своей груди прижал,
И даже - дерзость ведь какая, -
Гостеприимства прав не зная,
Однажды Феню, обнимая,
В саду поцеловал.
Кто ж нам милей: старик Кирсанов,
Любитель фесок и кальянов,
Российский Тогенбург?
Иль он, друг черни и базаров,
Переродившийся Инсаров -
Лягушек режущий Базаров,
Неряха и хирург?
Ответ готов: ведь мы недаром
Имеем слабость к русским барам -
Несите ж им венцы!
И мы, решая всё на свете,
Вопросы разрешили эти...
Кто нам милей - отцы иль дети?
Отцы! отцы! отцы!
1862
Просьба
Я, жены севера, ныне с участием
К вам обращаюсь с благими советами,
Ваше развитье считая несчастием,
Вашу ученость - дурными приметами.
Пусть перед мудростью женскою муж иной
Рад предаваться в душе умилению, -
Встретясь с Авдотьей Никитишной Кукшиной.
К новому я прихожу убеждению.
Женщины севера, в помыслах строгие,
Анны, Варвары, Лукерьи и Софии!
Бойтесь вы физики, эмбриологии,
И математики, и философии.
Бойтесь, как язвы, якшаться с студентами,
В Думе на лекциях, в аудитории;
Но развлекайтесь нарядами, лентами,
Вместо всеобщей и русской истории.
Лучше держитесь порядка вы старого!
Скучно ведь думать и чувствовать заново.
Замуж идите - но не за Базарова,
А уж скорее за Павла Кирсанова.
Знайте, о женщины: эмансипация
Лишь унижает сословье дворянское;
Вдруг в вас исчезнет опрятность и грация,
Будете пить вы коньяк и шампанское.
Сбросив наряды душистые, бальные,
Станете ногти носить безобразные,
Юбки, манишки, белье некрахмальное
И разговаривать точно приказные.
Нет, позабудьте все пренья бесплодные,
Будьте довольны, как прежде, рутиною;
Вечно нарядные, вечно свободные,
Бойтеся встретиться с мыслью единою.
Чем утомляться в ученых вам прениях,
Лучше хозяйкою быть полнокровною,
"Дамой, приятной во всех отношениях"
Или Коробочкой, Дарьей Петровною.
1862
В альбом русской барыне
Я люблю тебя во всем:
. . . . . . . . . . . . .
В бальном, газовом наряде,
В море кружев, блонд и роз,
В дымной кухне, на эстраде,
В цирке, шумном маскараде,
В зной и холод и мороз...
За клавишами рояля,
За тарелкой жирных щей,
За романами Феваля,
Дома, в людях, меж гостей.
В каждом звуке, в каждом взоре,
В яркой россыпи речей,
В споре важном, милом вздоре
О погоде, об узоре,
Об игре без козырей.
В преферансе, танце, пляске,
В драке с девкой крепостной,
В море слез, в потоках ласки,
В сарафане и повязке -
Ты всесильна надо мной.
1859
Бал
Залит бал волнами света;
Благовонием нагрета,
Зала млеет, как букет.
Упоительно-небрежно,
Зажигательно-мятежно
Ноет скрипка и кларнет.
В вихре звуков, в море жара,
С сладострастием угара
В вальс скользит за парой пара,
Опьянения полна,
В ураган огнепалящий,
Душу пламенем мутящий,
Волканически летящий,
Грудь взрывающий до дна.
Вот она, царица бала:
Раздраженная смычком,
Быстро сбросив покрывало,
В танце бешеном летала,
Припадя ко мне плечом.
Кудри змеями сбегали,
Волновались, трепетали
И, играя предо мной,
По щекам меня хлестали
Ароматною волной.
Мы неслись - мелькали люди,
Ряд колонн и ряд гостей,
Фермуары, плечи, груди,
Лампы, люстры, блеск свечей,
Косы, жемчуг, бриллианты,
Дымки, кружева, атлас,
Банты, франты, аксельбанты
И алмаз горящих глаз.
Мы неслись - кружилась зала,
Я дрожал, как кровный конь,
Весь был жар я, весь огонь,
В жилах лава пробегала,
И корсет ей прожигала
Воспаленная ладонь.
Праздная суета (Стихотворение великосветского поэта графа Чужеземцева)
(Посвящается автору "La nuit de st.-Sylvestre" {*}
и "Истории двух калош")
{* "Ночь под Новый год" (франц.).- Ред.}
(Перевод с французского)
Был век славный, золотой,
Век журнальной знати,
Все склонялись перед той
Силой нашей рати.
Всё вельможи, важный тон...
Но смешались краски -
И пошли со всех сторон
Мошки свистопляски.
Бородатый демократ
Норовит в Солоны;
Оскорбить, унизить рад
Светские салоны.
Грязь деревни, дымных сел
В повестях выводит,
Обличает кучу зол,
Гласность в моду вводит.
Свел с ума его - Прудон,
Чернышевский с Миллем,
А о нас повсюду он
Пишет грязным стилем.
А глядишь - о, века срам! -
Прогрессистов каста
Без перчаток по гостям
Ходит очень часто.
А глядишь - Прудона друг,
Сочиняя книжки,
Носит вытертый сюртук,
Грязные манишки.
Нас нигде он не щадит,
Отзываясь грубо,
Даже гения не чтит
Графа Соллогуба.
Им давно похоронен
Автор "Тарантаса";
И не шлет ему поклон
Молодая раса.
Где же автор "Двух калош"
С грузом старой ноши?
Нет! теперь уж не найдешь
Ни одной калоши!
Что ж? быть может, Соллогуб
Уступил без бою?
Иль, как старый, мощный дуб,
Был спален грозою?
Нет, он в битвах не бывал,
Не угас в опале;
Но свой гений пробуждал
Вновь в "Пале-Рояле".
Что ж? быть может, наблюдал
Там он русских нравы
И себе приготовлял
Новый путь для славы?
Нет, ему российских муз
Лавры опостыли,
Он в Париже, как француз,
Ставил водевили.
Что ж? быть может, он стяжал
Лавры и на Сене
И Париж его встречал,
Павши на колени?
Нет, и там он как поэт
Не был запевала,
Хоть порой его куплет
Ригольбош певала...
Вот парадный, пышный зал,
Туш, финал из "Цампы",
Кверху поднятый бокал,
Спичи, люстры, лампы,
И напудренный конгресс
Старичков зеленых,
И старушек - целый лес,
Пышных, набеленных,
Немец-гость, сказавший речь,
Звуки контрабаса
И маститый старец Г<реч>,
Автор "Тарантаса".
Дев прекрасных хоровод
В русских сарафанах
И гостей безмолвных взвод
Длинный на диванах.
На эстраде, все в цветах,
В виде панорамы,
С поздравленьем на устах
Дамы, дамы, дамы!
Всё вокруг стола, - гостям,
С гордостью сознанья,
За столом внимает сам
Президент собранья.
Тут парижский виц-поэт
С расстановкой, басом
Спел хозяину куплет
Вслед за контрабасом:
"Не умрешь ты никогда, -
Пел он в длинной оде, -
Ты последняя звезда
На туманном своде,
Ты живой уликой стал
Века чахлым детям..."
И пошел, и распевал,
Верен мыслям этим.
Пел поэт. Весь замер зал...
Стоя за эстрадой,
Я, как все, ему внимал
С тайною отрадой.
О поэт! Ты тот же был
На Неве, на Сене!
И я мысленно твердил:
"Bene, bene, bene!" {*}
{* "Хорошо, хорошо, хорошо!" (Лат.) - Ред.}
В наш немой, пустынный век,
Век без идеала,
Ты единый человек
Старого закала!
1861
Провинциальным Фамусовым
Люди взгляда высшего,
Книг вы захотите ли!
Пусть для класса низшего
Пишут сочинители.
Для чего вам более
Всё людское знание?
Не того сословия -
Чтоб читать издания!
Нынче - травля славная,
Завтра - скачка тройками;
То обед, где - главное -
Угостят настойками.
То к родне отправишься,
С дворнею - мучение...
Ясно, что умаешься, -
Тут уж не до чтения.
Пусть зубрят приказные
Те статьи ученые,
Где идеи разные
Очень развращенные.
Мы ж, допив шампанское,
Спросим с удивлением:
Дело ли дворянское
Заниматься чтением?
1861
Источник