sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Categories:

Действия в 1854 году в Балтийском и Белом морях и в Тихом океане. Восточная война. 4.



суши, откуда он представлял меньшую силу и по своей постройке не мог противостоять огню тяжелых мортир. 3(15) августа, в день тезоименитства Наполеона, все суда флота и сухопутные батареи с утра открыли непрерывный огонь по Бомарзунду и поддерживали его целый день. Впрочем, этот восьмичасовой огонь около 800 орудий не причинил существенного повреждения форту. Тогда в течение ночи французы возвели в 500 шагах от капонира новую батарею в шесть орудий со специальной целью пробить брешь. Форт напрягал последние усилия в борьбе, но сосредоточенный огонь с моря и с суши и в особенности действия мортир делали дальнейшее пребывание в нем защитников невозможным и дальнейшее сопротивление бесполезным. 4 августа в час дня генерал Бодиско поднял, по решению собранного им военного совета, белый флаг, и форт сдался со всем гарнизоном. Генерал Барагэ д'Илье оставил, в воздаяние оказанного защитниками мужества, коменданту и офицерам их шпаги.

[Spoiler (click to open)]

Начало. Часть 3.

В наших руках оставалась еще башня на острове Прест-э, вооруженная 21 орудием и имевшая 141 человека гарнизона. Она сначала помогала башне Нотвик, но вскоре огонь неприятельских кораблей заставил ее обратить внимание на собственную оборону. С 9 часов утра 4 (16) августа три английских судна специально принялись за разрушение башни Прест-э, а трехтысячный десант высаживался на острове. Через два часа пострадавшие суда отступили, нанеся [514] башне самые незначительные повреждения. Тем временем на главном форте был выкинут белый флаг. Гарнизон башни все-таки решил не сдаваться. Но, получив приказание коменданта о сдаче и видя приближение к башне значительного числа неприятельских судов и десанта, гарнизон Прест-э сдался, поставив победителям свои условия, которые и были приняты.
Вся наша потеря за время осады состояла из 53 убитых и 36 тяжелораненых. Союзники, по их сведениям, потеряли 120 человек. Подпоручик Гаделли, посланный на Аланд после оставления его англо-французами Для собирания сведений о падении Бомарзунда, определяет наши потери в 150 человек, а потери союзников от 300 до 400 человек86. Кроме того, союзники понесли большие потери от холеры. К концу августа они лишились от этой болезни до 1300 человек87.
Англичане предложили Швеции вступить во владение Аландскими островами, но, получив отказ, взорвали 20 августа башни Нотвика и Прест-э, а 22-го числа и главный форт. 2 сентября последний неприятельский отряд покинул остров Аланд, и там вновь водворилась русская власть. Пленный гарнизон был отправлен в Англию и Францию. После заключения мира комендант и офицеры были преданы суду за сдачу крепости. Суд признал, что белый флаг был выкинут только ввиду бесполезности дальнейшего сопротивления и вследствие крайней необходимости и что гарнизон исполнял свои обязанности по долгу чести и присяги88.
Взятие Бомарзунда было единственным реальным успехом союзников на Балтийском море, и потому они постарались придать своему успеху вид занятия чуть ли не первоклассной русской крепости. Это было единственное средство оправдать в глазах общественного мнения как безрезультатное плавание в течение целого лета большого союзного флота в Балтийском море, так и бесцельное отправление туда 12-тысячного французского десанта.
Хотя генерал Барагэ д'Илье и получил за Бомарзундскую экспедицию маршальский жезл, но это не помогло, и вскоре вся Балтийская экспедиция представилась в Англии и Франции во всей своей ничтожной действительности89.
Что касается Петербурга, то падение Аландских укреплений не произвело в нем сильного впечатления. С тех пор, как стало известно о прибытии в Балтийское море десантных войск, участь этих укреплений была решена. Они могли противостоять, и то с трудом, атаке с моря, но не с суши. Единственную попытку, которую предполагали сделать для усиления обороны Аландских укреплений, это намерение отправить туда отряд канонерских лодок. Но и это намерение, как известно, не было приведено в исполнение, так как к тому времени, когда предназначенные для этой цели лодки сосредотачивались к Або, путь к Аланду был уже отрезан неприятельским [515] флотом. «Союзный десант уже подошел к Аланду,— писал государь князю Меншикову90.— Гарнизон в добром духе и, я надеюсь, продержится дней десять; потом что Бог определит. Говорят, что намерение, овладев Аландом, атаковать нас в Свеаборге и здесь. Увидим и на милосердие Божие надеемся спокойно». После падения Бомарзунда государь уведомлял Меншикова, что «Аланд пал с честью»91; военный же министр присовокуплял, что, по его мнению, он мог держаться дольше и принести больше вреда неприятелю92.
Подвигами у Аландских островов собственно закончилась активная деятельность неприятельского флота на Балтийском море. 10 августа часть эскадры подходила к Або, но, встреченная огнем батареи острова Рунсала и канонерских лодок93, ушла в море94. После этого английский флот долго стоял перед Ревелем, но также не предпринял ничего серьезного. Французская эскадра вскоре после взятия Бомарзунда покинула Балтийское море, а Непир, несмотря на приказание из Лондона атаковать Свеаборг с моря, не решился этого сделать. Что касается Ревеля, то Непир находил его настолько сильно занятым, что «атаковать его со стороны моря было делом опасным»95. С 16 сентября неприятельский флот начал частями оставлять Финский залив96, посылая все-таки крейсера на восток до острова Гогланд. В конце ноября из Балтийского моря ушли последние неприятельские суда. Непир вернулся в Лондон, где был принят весьма холодно, и получил предписание спустить свой флаг. Балтийская кампания вызвала сильное негодование общественности, которая укоряла старого адмирала в бездействии, а этот последний в свою очередь укорял лондонское адмиралтейство в отсутствии какой-либо подготовки операции97.
Петербург не волновался от присутствия вблизи столицы многочисленного союзного флота. Жизнь шла все тем же обыденным темпом, а Петергоф и Ораниенбаум были наполнены дачниками, как и в обыденное мирное время. Присутствие в Петергофе государя и вера в Кронштадт сделали свое дело. Для дачного общества явилось, впрочем, новое развлечение — ездить на пароходах в Кронштадт, производить с патриотическими манифестациями объезд наших судов или же совершать пикники на Красную Горку, откуда был виден неприятельский флот. Он сначала внушал посетителям чувство любопытства с примесью некоторого страха, позднее только одно любопытство, а потом и совсем перестал интересовать кого-либо.
Но наряду с этим спокойным состоянием части нашего общества русский народ очень близко принимал к сердцу свершавшиеся события. Говор в Москве неумолкаемо требовал драться, идти напролом; на больших дорогах ямщики читали газеты, в деревнях лакеи интересовались новостями. Общество встрепенулось, и его [516]

интерес к политической жизни начал проявляться в многочисленных записках, стихах, письмах профессоров, унтер-офицеров, крестьян. Чувствовалось, что возбуждение охватило все уголки России и потребует какого-либо выхода. Народ был до того наэлектризован, что готов был пожертвовать всем своим достоянием по первому требованию царя... И многие удивлялись уступчивости государя... Между ним и Россией стояла стена ближайших его сотрудников, в которых он уже переставал верить, но которые все-таки не дали возможности государю почувствовать настоящее биение пульса его народа, столь схожего с мыслями и волей самого царя.
В то же время часть русского общества, тяготившаяся направлением внутренней политики императора Николая, высказывала мнение, что с нагрянувшими бедами следует бороться привлечением к деятельности общественных сил, которые выдвинут вверх лучших деятелей с благородными стремлениями. «Мы утратили,— писалось в их лагере,— доверие к нашей непобедимости, к обилию наших средств и к самой твердости характера нашего государя. Но во всяком случае мы дешево не уступим, и чем сильнее поражение, тем глубже восчувствуем его и тем сильнее воспрянем». В тяжелых внешних испытаниях видели залог будущих либеральных преобразований. «Временные успехи Запада,— говорили они,— не останутся для нас без пользы: они укажут нам ошибки наши в прошедшем и лучшие пути в будущем, внеся в народ новые понятия, новые требования и сознание своей самостоятельности».
Внутреннее состояние государя за это время читателю видно из тех многочисленных писем императора Николая, которые приводятся в настоящем труде. [517]
Внешне же он по-прежнему казался спокойным. Все так же прямо и величественно держался он при публике, голова его по-прежнему плавно и приветливо склонялась в ответ на нижайшие поклоны толпы, и на выходах он так же спокойно и громко разговаривал о малозначащих предметах и шутил. Но желтое, исхудалое лицо государя обличало, по свидетельству очевидцев, кипевшие в душе его скорбь и раздражение98. «Угрожают нам все десантами, то на Аланд, то на Гельсингфорс, то сюда,— писал император Николай князю Меншикову".— Мы, по возможности, везде готовы; это тревожное состояние довольно хлопотно и тяжело... Канальство австрийцев продолжается и ставит нас в самое затруднительное положение... Но здесь никто не унывает; одному мне и распорядителям тяжело».


Осенью 1853 года, еще до разрыва с западными державами, в воды Дальнего Востока были посланы нами фрегаты «Аврора», «Диана» и «Паллада», корвет «Оливуца», шхуна «Восток» и транспорты «Князь Меншиков» и «Двина». Они предназначались для защиты устья Амура и берегов Камчатки и везли туда боевые припасы. Эти небольшие, разбросанные в разных пунктах Тихого и Индийского океанов суда внушили Англии опасение за ее торговлю и сообщение с Индией, Китаем и Австрией, почему была сформирована эскадра контр-адмирала Прейса, которой было поручено следить за русскими судами.
Тяжелое положение наших моряков в водах Дальнего Востока возникло еще до окончательного разрыва между Россией и западными державами.
Адмирал Прейс при встрече с нашими судами в портах прибегал к обычным у англичан мерам обезвреживания неприятного ему соседа. Чувствуя, что война возгорится, он не считал необходимым считаться с Россией и потому прибегал к попыткам обезоружить наши суда, не выпускать их из портов и проч. Такое поведение англичан заставило наших моряков быть осторожными, избегать с ними встречи, и этим, собственно, суда наши спаслись от верной гибели, так как известие о войне было получено эскадрой адмирала Прейса на три месяца раньше, чем узнали об этом наши моряки.
Вспыхнувшая война обуяла страхом английские колонии и в особенности Индию. Наши разбросанные малосильные суда представлялись им грозной эскадрой, и пресса преклонялась «перед могуществом и энергией России, которая могла так далеко отправить свои военные корабли и вызвать тревогу в двух величайших морских державах мира»'00. От адмирала Прейса общественность требовала уничтожить русские суда и успокоить колонии. Его эскадра была усилена еще французским отрядом адмирала де Пуанта, так что она представляла силу в 8 судов, вооруженных 258 орудиями. [518]
Контр-адмиралу Прейсу не по силам было справиться с возложенной на него задачей. Это был человек, участвовавший в молодости своей в морских боях, но с тех пор не занимавший чуть ли не сорок лет самостоятельного поста. Слабохарактерный, безвольный, он находился под гнетом ответственности за свою эскадру, медлил и упустил все наши суда.
В начале июля «Аврора» и «Двина» благополучно достигли Петропавловска, а остальные присоединились к отряду адмирала Путятина, охранявшему устья Амура. Обстановка для союзников изменилась, им приходилось уже атаковать наши суда под прикрытием берегов, и это так подействовало на слабохарактерного Прейса, что при подходе его эскадры к Петропавловску он лишил себя жизни. Союзники, несмотря на это, решили атаковать Петропавловск.
Этот незначительный городок был расположен на берегу Авачинской губы, на высотах, окруженных с севера большим озером, а с юга Петропавловской губой. Губернатор города генерал-майор Завойко с весны начал принимать меры к обороне порта постройкой батарей и вооружением их орудиями, привезенными транспортом «Двина». 14 июля было получено известие о разрыве с западными державами, и тогда Завойко решил усилить оборону порта фрегатом «Аврора», употребив орудия одного борта этого фрегата на вооружение батарей101.
Ко дню подхода союзной эскадры были вооружены: батарея № 1 на Сигнальной горе пятью орудиями — три 36-фунтовых и два бомбических 2-пудовых (гарнизон — 1 оф. и 63 н. ч.); батарея № 2 на Кошке одиннадцатью орудиями — десять 36-фунтовых и одно 24-фунтовое (гарнизон — 1 оф. и 128 н. ч.); батарея № 3 на перешейке пятью орудиями 24-фунтовыми (гарнизон — 1 оф. и 51 н. ч.); батарея № 4 к югу от Петропавловска, у Красного Яра, тремя 24-фунтовыми орудиями (гарнизон — 1 оф. и 29 н. ч.); батарея № 5 на левом берегу Малой губы, против перешейка, пятью старыми медными орудиями (на этой батарее совершенно не было прислуги, и она оставалась в бездействии); батарея № 6 на озере четырьмя 18-фунтовыми и шестью 6-фунтовыми орудиями (гарнизон — 1 оф. и 31 н. ч.), и, наконец, батарея № 7 у рыбного сарая пятью орудиями 24-фунтовыми кал. с гарнизоном в 49 человек при одном офицере. Для отражения десанта имелось еще одно полевое орудие. На батареях находилось по 37 снарядов на орудие. Кроме того, фрегат «Аврора» и транспорт «Двина» были поставлены в Петропавловской губе, за отмелью, своими вооруженными левыми бортами к морю.
Таким образом, наиболее сильно был защищен вход в Петропавловскую губу, который обстреливался батареями № 1, 2 и 4, «Авророй» и «Двиной». [519]

Схема № 50. Карта сражений в Петропавловском порте

Большой недостаток в нижних чинах ощущался в гарнизоне. Пришлось свезти на берег часть судовых команд, вооружить писарей, чиновников, горожан, жителей, и при этом условии набралось всего защитников Петропавловска, включая сюда и экипажи судов, 42 офицера и 879 нижних чинов и волонтеров.
Для отражения десанта было образовано несколько стрелковых и волонтерных отрядов, которые генерал Завойко решил держать [520] сосредоточенно в центре, чтобы иметь возможность бросить в том направлении, где появится десант. На батареях было оставлено лишь необходимое количество прислуги. Но этот малочисленный гарнизон был бодр духом и решил дорого продать свою жизнь.
17 августа неприятельский пароход подошел к Петропавловску под американским флагом для производства рекогносцировки, а 18-го эскадра из шести судов102 адмиралов Прейса и де Пуанта, вооруженных 204 орудиями, вошла в Авачинскую губу.
Как только она поравнялась с Сигнальной горой, то была встречена огнем батарей № 1, 2 и 4, причем до неприятельских судов долетали лишь снаряды с батареи № 1. Ответив несколькими безрезультатными выстрелами, союзная эскадра отошла из-под огня береговых батарей и стала на якорь. На следующий день неприятель бездействовал, и была лишь незначительная перестрелка между английским пароходом и фрегатом «Аврора». 20 августа с утра было заметно приготовление неприятеля к производству десанта. Генерал Завойко очень опасался за батарею № 4, которая была удалена от остальных укреплений и на которую за недостатком численности гарнизона нельзя было отрядить прикрытия.
Однако 20-го утром, ожидая нападения именно на эту батарею, Завойко расположил в кустах между ней и батареей № 2 стрелковый отряд в 49 человек и 18 волонтеров. Отрядам было приказано не тратить времени на стрельбу, а прогонять неприятеля штыками и драться до последней капли крови. «Авроре» и «Двине» также было указано защищаться до последней крайности, а потом зажечь суда.
На рассвете 20 августа союзный десант начал садиться на суда, и общее движение неприятельской эскадры давало право нам предполагать, что союзники намерены предпринять решительное нападение.
В половине восьмого утра, в то время когда на батарее № 1 служилось молебствие, неприятель открыл по ней сильный огонь, и пароход, взяв на буксир фрегаты «Президент», «Форт» и «Пик», начал приближаться к Сигнальному мысу. Гарнизон, стоявший на батареях, встретил приближение противника громовыми криками «ура!». К 9 часам утра неприятельские суда расположились против Сигнальной горы таким образом, что могли обстреливать фронтальным и продольным огнем наиболее опасную для них, вооруженную бомбическими орудиями батарею № 1, не подвергаясь сами огню со стороны остальных наших батарей и судов. Батарея наша сильно страдала от сосредоточенного огня трех фрегатов, и около 11 часов утра была нами временно оставлена, а ее команда направлена к батарее № 4.
В это время 15 гребных судов с неприятельским десантом численностью около 600 человек направились к мысу, что южнее батареи № 4. Генерал Завойко, видя неминуемую опасность [521] для этой батареи, приказал гарнизон неатакованных частей уменьшить до последней крайности и все остальное сосредоточить у батареи № 2, чтобы защищать с этой стороны город в случае падения батареи № 4 и наступления оттуда неприятеля.
Мичман Попов, командовавший этой последней батареей, очень удачно наносил огневые удары по приближавшимся судам, но помешать высадке не мог, так как место десантирования было прикрыто от его выстрелов. По счастливой случайности сам Попов от сильного неприятельского огня не потерял ни одного человека. Когда союзники, высадившись, начали с юга наступать на батарею, то Попов, спрятав в заранее приготовленное место оставшийся порох, сделал еще по одному выстрелу из каждого орудия и, заклепав их, начал отступать на север в кусты к находившимся там стрелкам. Союзники завладели батареей и подняли на ней французский флаг, но были быстро прогнаны огнем «Авроры» и «Двины», после чего покинули берег.
Тем временем неприятельские фрегаты сосредоточили весь свой огонь на батарее № 2, которая мешала им атаковать наши суда. Князь Максутов, командовавший батареей, с замечательным хладнокровием руководил огнем, и в 6 часов вечера фрегаты отошли, не имея возможности заставить замолчать батарею.
В продолжение этого боя неприятель делал несколько попыток приблизиться к батарее № 3 и даже высадить вблизи нее десант, но всегда был удачно отбиваем нашим огнем.
В половине восьмого вечера союзники прекратили все свои попытки против Петропавловска и стали на якорь вне зоны выстрелов наших батарей. В бою 20 августа мы потеряли убитыми 6 нижних чинов и ранеными 1 офицера и 12 нижних чинов. О потерях союзников иностранные источники умалчивают; по донесению же генерала Завойко, они превосходили наши, а повреждения в их судах были «немаловажные».
После этого неприятельская эскадра три дня бездействовала по непонятным причинам. Некоторые источники объясняют это тяжелым впечатлением, произведенным на экипаж самоубийством адмирала Прейса, другие — нерешительностью французов, третьи — нерешительностью англичан. Вернее же всего бездействие союзников можно объяснить неожиданным сопротивлением, оказанным гарнизоном Петропавловска 20-го числа, и предположением о большей его силе, чем было в действительности. Но 23 августа из Петропавловска бежало на союзную эскадру несколько американцев, которые открыли ничтожную силу нашего гарнизона и батарей, и союзники назначили на 24-е решительную атаку порта. На этот раз они намеревались попытать счастье с другой, северной стороны Петропавловска. Гарнизон со своей стороны приготовился к упорной обороне. [522]
В половине шестого утра пароход «Вираго» взял на буксир оба флагманских корабля, «Президент» и «Форт», и поставил первый из них против батареи № 3, а второй против батареи № 6. Таким образом, на стороне неприятеля были большие преимущества. 30 орудий «Президента» громили 5 орудий совершенно открытой батареи № 3, а 26 орудий «Форта», совместно с бомбическими орудиями «Вираго», действовали против батареи № 6, которая могла отвечать только тремя орудиями малого калибра. Несмотря на такое неравенство сил, неприятелю дорогой ценой удалось достигнуть перевеса в артиллерийском огне. В особенности хорошо действовала батарея № 3, благодаря геройскому поведению ее командира лейтенанта князя Александра Максутова. Когда, наконец, он, сраженный ядром, упал с оторванной рукой, то английские матросы приветствовали гибель этого героя криками «ура!» — так много вреда нанесла им его батарея.
После смертельной раны князя Максутова обе наши батареи скоро замолчали, и союзники могли беспрепятственно начать высадку десанта, скрытого до того времени за наружным бортом «Вираго». Десант, состоявший из 700 человек французов и англичан, в числе которых было 176 отборных карабинеров, направился к двум пунктам: Никольской горе, составлявшей северный оплот Петропавловска, и влево от нее, для обхода этой горы со стороны озера, по тропинке, указанной американскими моряками.
Генерал Завойко особенно боялся наступления союзников по тропинке со стороны озера, хотя она и прикрывалась слабой батареей № 5, прислугу которой составляли писари и прочие нестроевые. Поэтому все наличные силы гарнизона он решил держать вблизи этой батареи и порохового погреба, отрядив на Никольскую гору, с которой можно было отлично действовать ружейным огнем по десанту, лишь 25 лучших стрелков.
Между тем наступление союзников со стороны озера было остановлено картечным огнем батареи № 6, но Никольскую гору им удалось занять, и, распространившись по хребту, они начали спускаться к небольшой кучке резерва, стоявшего с генералом Завойко у порохового погреба. Казалось, что для Петропавловска пробил последний час. Но в это время три наши стрелковые партии карабкались уже с разных сторон на Никольскую гору и, маскируясь за мелким кустарником, скрытно приближались к зарвавшемуся противнику. Они бросились в штыки, и неприятель, потеряв своих начальников, обратился в бегство к своим судам. Это отступление неприятеля было для него ужасно. Преследуемые близким огнем, союзники бросались со скалы, чтобы скорее достигнуть берега. Особенно досталось им от 16 камчадалов, которые, привыкнув бить бобра в голову, без промаха поражали бежавшего врага. «Вираго» взял на буксир гребные суда с десантом и под прикрытием огня с [523] «Президента» и «Форта» вышел из-под наших выстрелов. Около полудня дело было покончено с полной неудачей для союзников.
Наши потери в этот день состояли из 31 убитого нижнего чина и раненых 2 офицеров и 63 нижних чинов. Англичане считают потери союзников в 209 человек. Кроме того, нам достался английский флаг, 7 офицерских сабель и 56 ружей.
К 26 августа союзная эскадра была приведена в порядок и покинула место своей неудачи: англичане направились к острову Ванкунен, а французы отплыли в Сан-Франциско.
Геройское сопротивление Петропавловска, подтверждающее старую военную истину, что бодрость духа и желание вырвать во что бы то ни стало победу из рук врага всегда берут перевес над материальной силой, произвело такое впечатление на союзников, что они в своих донесениях сравнили Петропавловск по силе с Севастополем. Николаевская гора представлялась им усеянной батареями, а подступы к ней фланкированными блокгаузами, которые были вооружены тяжелой артиллерией. Англичане всю вину свалили на американских матросов, давших им неправильные сведения о силе нашего гарнизона и укреплений. «Будь известны трудность подступов и сила гарнизона,— пишет один из участников103,— ни один из офицеров не рисковал бы своими людьми в атаке, не имевшей ни малейшего шанса на успех».
В Париже и в особенности в Лондоне Петропавловская экспедиция произвела тяжелое впечатление и действия адмиралов подверглись жестокой критике. Потеряв, в самом деле, массу времени в открытом море, где они могли при смелом нападении рассчитывать на верный и сравнительно легкий успех, они проявили некоторого рода энергию при нападении на русский порт. Но и здесь действия их отличались разрозненностью, нападения производились с промежутками в несколько дней и без твердой решимости довести дело до конца104.


Не обошлось без нападения союзников и на нашу северную границу — прибрежье Белого моря. Здесь единственным пунктом, способным хоть к какому-либо сопротивлению, был Архангельск, средства обороны которого находились в весьма жалком состоянии. Сухопутный и морской гарнизон этого пункта состоял всего из 93 офицеров и около 3800 нижних чинов, а вооружение из 53 орудий старой конструкции и калибра, не превосходившего 24-фунтовых пушек, пудовых единорогов и 5-пудовых мортир.
В предвидении войны главный командир Архангельского порта просил о вооружении Новодвинской крепости, в которой не было ни лафетов, ни станков, а также о постройке канонерских лодок и о возобновлении по фарватеру береговых батарей и телеграфов. [524]
Просил он и об увеличении гарнизона, но в этом было решительно отказано105.
Вслед за получением повеления об усилении обороны подступов к Архангельску работы там начались с неослабной энергией под руководством главного командира Архангельского порта контр-адмирала Бойля.
Новодвинская крепость была приведена в оборонительное положение и вооружена 38 орудиями; для обороны же проливов и реки было устроено 11 береговых батарей, вооруженных 52 орудиями и снабженных всеми артиллерийскими принадлежностями106. Кроме того, были построены 20 канонерских лодок, вооруженных каждая двумя орудиями107. Лодки эти, сосредоточенные в наиболее' важных пунктах, служили подкреплением береговым батареям. Для отражения вылазок была сформирована полевая батарея в шесть орудий, а для обеспечения защиты Соловецкой обители от разбойничьих нападений туда было отправлено 8 орудий шестифунтового калибра, и драгоценности монастыря были вывезены внутрь губернии. Поморам и прибрежным жителям было роздано 3000 казенных ружей с необходимым количеством патронов, и для них были назначены на случай неприятельского нападения сборные пункты. Все остальные прибрежные города были лишены всяких средств борьбы с противником108.
Действительно, с открытием навигации англичане не замедлили отправить к нашим северным берегам несколько своих судов, чтобы и там «напоминать России о могуществе Англии»109. В июне в Белое море вошли три английских паровых судна, имевших в общей сложности 57 орудий и 560 человек экипажа.
Деятельность этих судов состояла в производстве промеров около устья Двины, в грабеже встречаемых купеческих судов и барок, в незначительных высадках в тех пунктах, где не было наших войск, и в производимых там пожарах и сборе продовольственных припасов. Против Архангельска и Новодвинска англичане решили ничего не предпринимать, находя первый недоступным для их судов, а второй сильно укрепленным. Действенной блокады наших берегов они также до прихода французских судов произвести не могли, почему решили попытать счастье против беззащитного, но наиболее лакомого пункта побережья — Соловецкого монастыря с его предполагаемыми богатствами.
6(18) июля два английских винтовых корвета появились на виду монастыря. Архимандрит Александр, совершив с чудотворными иконами крестный ход по стене вокруг обители и произнеся увещание всем живущим в монастыре, «предался в волю Божию».
После этого он взял два 3-фунтовых орудия и с несколькими охотниками из нижних чинов, богомольцами и послушниками отправился верхом вдоль берега следить за неприятелем. Англичане в ходе этой [525] оригинальной рекогносцировки увидали «множество войск и несколько пушек, прятавшихся в лесу», и, желая заставить развернуться эти внушительные силы, открыли по ним артиллерийский огонь. Архимандрит Александр также сделал несколько выстрелов из своих трехфунтовых пушек, после чего огонь с обеих сторон прекратился, так как, по словам англичан, они перебили всех русских артиллеристов и наши «войска» ушли в глубину леса.
После этого «главнокомандующий эскадрой ее великобританского величества на Белом море» капитан Омманей прислал в обитель парламентера с требованием безусловной сдачи в плен всего гарнизона с орудиями и коменданта, так как из монастыря стреляли по английским кораблям. Настоятель ответил, что гарнизона и коменданта в обители нет, а есть только инвалидная команда для собственной охраны, поэтому некому и сдаваться в плен.
Между тем в течение ночи фейерверкер Другильский успел устроить на берегу острова, вне монастырских стен, на пункте, ближайшем к неприятельским фрегатам, батарею на три 3-фунтовых орудия.
7-го (19) числа англичане начали бомбардировать монастырь и продолжали беспрерывно до 5 часов дня. С монастырских стен отвечали восемь 6-фунтовых орудий, а братия совершала крестные ходы и непрерывные богослужения во всех церквах. Особенные [526] неприятности, по словам англичан, им доставляла батарея Другильского, которая своими меткими выстрелами заставила фрегат отойти дальше от берега и тем уменьшила действенность его огня против монастырских стен.
Убитых и раненых в обители не было; из построек сильно пострадала лишь гостиница, находившаяся вне монастыря110.
От Соловца англичане отправились в Онежский залив, где ограбили остров Кий и сожгли большое селение Пушлахты и часть города Кола, причем несколько десятков вооруженных крестьян оказывали им возможное сопротивление, мужество которого и причиняемые англичанам потери свидетельствуются их источниками.
31 июля в Белое море прибыли два французских корабля, что дало возможность установить союзникам хоть позднюю, но фактическую блокаду наших берегов. Побывав во всех закоулках Белого моря, союзники в конце сентября удалились от русских берегов, вызвав, наподобие своих товарищей, плававших в Балтийском море и в Тихом океане, неудовольствие сограждан на безрезультатность экспедиции. «Но в Великобритании,— говорит английский историк,— господствовали полумеры, и в этом заключалось несчастье наших бравых моряков. Не их вина, что они не оправдали всех надежд своих соотечественников. Под руководством патриотического, разумного и энергичного адмиралтейства они сделали бы все возможное для доброго имени нашей чести и храбрости»111.

Источник

Tags: 1853, 1854, 1855, 1856
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments