sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Categories:

События на Западном Кавказе после окончания Крымской войны. (1856—1864 гг.) 2.

Начало статьи
У бжедухов, которые десятки лет вели оживленную торговлю с русскими в прикубанской полосе и в большей степени, чем другие, подверглись русскому культурному влиянию, почти все крестьянство осталось на родине и в Турцию ехать категорически отказалось.

Решающее значение на собраниях общин имело мнение старшин. По существу, оно предопределяло исход решения обсуждаемого вопроса. Старшинская верхушка пустила в ход все влияние, чтобы заставить соплеменников переселиться в Турцию. Такая настойчивость объясняется тем, что она боялась потерять свою общественную роль и власть над унаутами и пшитлями.

Как это, может быть, ни покажется странным, но господствующие верхи адыгских народов были прекрасно осведомлены о проведении крестьянской реформы в России и обнаруживали к этому вопросу большой интерес.

Шапсугские и натухайские старшины, захватившие львиную долю конфискованных тфокотлями у дворян пшитлей и унаутов, с тревогой ожидали окончания кавказских событий, прежде всего потому, что боялись распространения освобождения крепостных и на территорию Кавказа. Пытаясь, представить свое будущее, старшины «демократических племен» приходили к весьма мрачным выводам. Оставшись, как мы видели, за бортом правительственной опеки царизма, который распространил привилегии русского дворянства лишь на дворянско-княжескую знать адыгов, они не могли рассчитывать на сохранение привилегированного правового и имущественного положения после перехода под власть России.

Неизбежное распространение крестьянской реформы на Кавказ с последующим освобождением их пшитлей й унаутов грозило им подлинной хозяйственной катастрофой.

У них не было ни служебных наделов земли, какие имел каждый офицер-адыг, ни надельных потомственных владений, какие выделяло правительство многим неслужащим князьям и дворянам. Следовательно, теряя своих «подвластных», они скатывались с вершины «почетного» положения в среду общеаульной рядовой массы населения и должны были испытать произвол царской администрации при переселении на новые места жительства в Прикубанскую низменность. Переселение из горной полосы Западного Кавказа на плоскость, как известно, сопровождалось разорением адыгского крестьянства, гибелью и расхищением его скота.

[Spoiler (click to open)]

Старшинская знать в стремлении заставить соплеменников переселиться в Турцию нашла общий язык с частью дворян протурецкой ориентации, которые, несмотря на потерю к описываемому времени ряда сословных привилегий, благодаря политическому компромиссу со старшинами сохранили в своих руках значительное количество крепостных и жили за счет их труда.

Большинство дворян, ведших двойную игру или же упорно державшихся турецкой ориентации, видя неизбежность подчинения России, также предпочли, захватив рабов и крепостных, уйти в Турцию. Наиболее дальновидные из них сделали это заблаговременно, в 1858—1862 гг., избежав тем самым бед, выпавших на долю основной массы горцев, переселявшейся в 1863—1864 гг. Характерно, что еще задолго до рассматриваемого времени многие адыгские князья и дворяне открыто высказывали опасение, что Россия может «крестьянам их даровать свободу». Этим и объясняется, в частности, тот факт, что шапсуг-ские дворяне в момент развязки военных событий на Западном Кавказе поспешили поскорее принести покорность царизму и быстрым отъездом в Турцию избавиться от опасности потерять своих «холопов».

Переселение в Турцию вместе с рабами и крепостными дворян и старшин в 1858—1862 гг. производилось совершенно открыто под легальным предлогом паломничества в Мекку. Такие паломничества обычно всегда легко разрешались русскими властями. Насколько велико было число переселившихся подобным образом, можно судить по тому, что только в 1858—1859 гг. их отправилось туда до 30 тысяч человек. В 1862 и в начале 1863 г. уехало в Турцию еще 50 тысяч человек. Значительную часть из них составляли рабы и крепостные, увозимые в Турцию владельцами под именем домочадцев. Препятствия, которые пыталось вначале создавать русское командование, чтобы несколько уменьшить этот вывоз зависимого населения с Кавказа, легко устранялись. В 1859 г. главный штаб Кавказской армии издал руководства, в которых указывалось, что отъезжающим в Турцию адыгским владельцам разрешалось брать с собой «из холопов лишь тех, которые сами пожелают следовать за ними, отказывающихся же от поездки продавать не дозволяется». Само собою разумеется, что пшитлю, приведенному своим владельцем к месту посадки на отходящее в Турцию судно и не знающему русского языка, трудно было доказать нежелание ехать туда, тем более что его хозяин предусмотрительно скрывал изданные по этому вопросу распоряжения русских властей. В числе их было и распоряжение, гласившее, что с уехавшими в Турцию под предлогом паломничества свободными адыгами, принявшими там турецкое подданство, в случае их возвращения на Кавказ будет поступлено как с изменниками, имущество же их «будет конфисковано, и крепостные люди (холопы) получат свободу». Срок, в течение которого уходившие на богомолье в Мекку должны были возвратиться назад, устанавливался в один год.

Своевременно эвакуировавшись в Турцию, многие из адыгских князей и дворян сумели приобрести там даже высокое служебное положение. Так, сын последнего владетельного бжедухского князя Тархана Хаджимукова — Хасан Хаджимуков занимал в звании паши пост главного директора военных училищ Турции.

Весть о крестьянской реформе 1861 г. в России произвела на феодальную верхушку ошеломляющее действие. Не будучи в состоянии подняться выше социальных воззрений своей среды, стремившаяся к укреплению власти над зависимым населением, она не представляла себе дальнейшее существование без привычных форм общественных отношений. Она могла до известной степени примириться даже с прекращением работорговли с Турцией, но не могла примириться с потерей владельческих прав над зависимыми людьми. И старшины шапсугов, абадзехов, натухайцев вместе с представителями старой дворянско-княжеской знати, не включившимися в орбиту правительственной политики России, скорее готовы были со страданиями и лишениями увезти через Черное море на турецкой кочерме рабов и крепостных, чем остаться на родине и их лишиться. Тем более что слухи о проведении крестьянской реформы в России стали серьезно волновать порабощенный горский крепостной народ.

Помощник начальника Кубанской области полковник Дукмасов отмечал, что под влиянием распространившихся слухов об освобождении крестьян Ставропольской губернии адыгские «крестьяне, рассчитывая на самое близкое освобождение, стали оказывать неповиновение владельцам и не желали исполнять свои прежние повинности. Встревоженные этим владельцы отправили из своей среды депутацию в Тифлис, дабы там просить оставить у них крестьян в крепостной зависимости на вечные времена».

Хозяйство эксплуататорской адыгской верхушки строилось на зависимом труде. Но факт подчинения России, вступившей на путь капитализма, неизбежно должен был повлечь за собой перестройку его на новых началах. В результате создался весьма своеобразный исторический парадокс: реформа 1861 г. испугала социальные адыгские верхи больше, чем все военные успехи царизма. «Дух времени и слухи об освобождении крестьян в России и Закавказском крае произвели свое действие, и случаи столкновений горских холопов с их владельцами и взаимные жалобы становились все чаще и чаще, делая отношения между ними все более и более натянутыми»,— писал два года спустя после этих событий наместник Кавказа военному министру.

Хозяйство и общественный строй народов Западного Кавказа, будучи втягиваемы в общий процесс экономического развития России, должны были подвергнуться серьезным изменениям под давлением капиталистических отношений, поскольку капитализм, как указывал В. И. Ленин, не может существовать и развиваться без постоянного расширения сферы своего господства, без колонизации новых стран и втягивания некапиталистических старых стран в водоворот мирового хозяйства. И это свойство капитализма с громадной силой проявлялось в пореформенной России.

Таким образом, старшинская верхушка шапсугов, абадзехов, натухайцев в контакте с дворянством заняла явно реакционные позиции. Уводя соплеменников в Турцию, они уводили их в социальное «прошлое»: от надвигавшихся капиталистических форм общественных отношений к феодализму. В отличие от Османской империи Россия уже стояла на пути превращения в буржуазную монархию.

Агитация старшин и дворян нашла сочувственный отклик и у значительной части богатых тфокотлей, которые не менее цепко держались за своих рабов и рассчитывали сохранить над ними власть, переселившись в Турцию.

Остальная же масса свободного населения адыгского общества, не применявшая в хозяйстве подневольного труда, запуганная ходом военных событий, растерявшаяся, морально подавленная, не нашла в себе сил противостоять давлению социальных верхов. Ее запугивали произволом русских властей, солдатчиной, мнимой необходимостью отказаться вместе с принятием русского подданства от мусульманской религии и т. д.

Здесь нельзя не коснуться роли протурецки настроенной части мусульманского духовенства. Выполняя инструкции, шедшие из Константинополя, относительно максимального переселения адыгов в Турцию, оно пустило в ход религиозную демагогию. Свободным тфокотлям, колебавшимся в намерениях относительно отъезда в Турцию, угрожали всеми муками ада, если кто-либо из них останется на Кавказе и подчинится «гяурам». Пшитлей же и унау-тов уверяли, что в Турции их ждет полное освобождение, придавая переселению туда характер исхода «в землю обетованную»!

В своей агитационной деятельности эта часть мусульманского духовенства снова выдвинула тезис, что согласно корану мусульманин не может быть рабом у мусульманина же, и демагогически объясняла их зависимость на родине исключительно тем, что они жили до сих пор вдали от взоров падишаха.

Подавленному престижем духовенства пшитлю трудно было сомневаться в этих обещаниях, и он верил, что стоит ему ступить на берег Турции, как он обретет желанную свободу.

Действительность, как известно, оказалась совершенно иной. По данным английского консула в Трапезунде, из высадившихся в Анатолии за время с ноября 1863 по сентябрь 1864 г. 220 тысяч черкесов были проданы в качестве невольников 10 тысяч человек, а 100 тысяч умерли от голода и болезней.

Если бы в описываемый момент царское правительство способно было подняться до правильного понимания хода событий и широкой декларацией провозгласить освобождение зависимого населения адыгов, то оно не допустило бы гибели многих тысяч рабов и крепостных, покинувших родину. Но царизм не мог перестать быть самим собою, и правительство Александра II, вынужденное обратиться к проведению крестьянской реформы в России под напором нараставшей революционной ситуации в стране, вовсе не собиралось выступать в роли повивальной бабки истории, помогающей рождению новых, более высоких форм социальных отношений у адыгов.

Кроме того, 60—70-е годы XIX в. были временем весьма тревожным для русского самодержавия. Польское восстание 1863 г. и новые интриги европейской дипломатии на Кавказе, крестьянские бунты, прокатившиеся по стране в ответ на реформу, деятельность революционно-демократического лагеря — все это накаляло обстановку. В этих условиях правительство Александра II готово было любыми средствами поскорее покончить с кавказской проблемой и все силы направить на борьбу с внутренней «крамолой».

Решение кавказского вопроса царизмом ставилось и в прямую связь с аграрными вопросами внутри страны. В случае нового подъема крестьянского движения «свободные» земли Западного Кавказа должны были явиться территорией, куда правительство рассчитывало переселить значительную часть крестьян из внутренних губерний и таким образом ослабить аграрный кризис. Этим объясняется нарочитое распространение еще в 1861 г. среди крестьян Рязанской, Воронежской и соседних с ними губерний слухов о переселении на Кавказ, где не только «земли раздают, и еще деньги платят, коли пойдешь в казаки».

В области внешнеполитической Наполеон III, увидевший в сближении России с Пруссией серьезную опасность для буржуазной Франции, не прочь был еще раз попугать Александра II «черкесами». Этим и обусловливались ставшие известными в 1863 г. его интриги на Западном Кавказе с участием французского консула в Трапезунде, который, выполняя полученные распоряжения, послал на северо-восточный берег Черного моря большую группу агентов, призывавших горские народы не складывать оружия, так как Франция якобы в ближайшем будущем окажет им военную помощь. Действуя так, Наполеон III рассчитывал осложнить для правительства Александра II польское восстание одновременным восстанием на Кавказе, принося в жертву своим политическим интересам тысячи жизней обманутых людей.

Условия Парижского мира, делавшие Черноморское побережье Кавказа по существу открытым для повторения политических авантюр в духе предприятия Баниа и Лапинского, и обнаружившиеся происки французского правительства немало способствовали настроению Александра II «не препятствовать» переселению горцев в Турцию. Он серьезно опасался, что в случае новой войны Черноморское побережье Кавказа вновь станет ареной политических интриг европейской дипломатии. Такая позиция правительства Александра II была, несомненно, политической капитуляцией перед враждебными России державами.

В 1867 г. правительство осознало допущенную ошибку и отменило разрешение горскому населению Западного Кавказа выселяться в Турцию. Более того, было объявлено, что само заявление о переселении будет считаться преступлением. Немалое значение в этой перемене курса имело то обстоятельство, что правительству Александра II все яснее становились цели, преследуемые Портой, которая, как сообщал из Константинополя русский посол, в лице озлобленных лишениями и обнищавших переселенцев получает «драгоценный для турецкой армии материал».

Попутно укажем, что деятельность по сманиванию обманутых народов Кавказа в Турцию ее правительство неуклонно стремилось продолжать вплоть до начала XX в. Наиболее деятельными агентами и в этот период времени по-прежнему оставались муллы, бывшие князья, уздени и аульные старшины, которые надеялись «по переселении в Турцию приобрести больше значения среди своих сограждан». В Кубанской области особенно активную агитацию вели: эфенди Мухаммед Ганахон (в аулах Тугургоевском, Шенокиевском и др.), эфенди Хут (в аулах Казанукоев-ском, Шаган Чернегабльском, Шабаногабльском и др.), эфенди Челягаштук, а также старшина Таркан-Куйсак. Их агитация сводилась к призывам добиваться переселения адыгов в Турцию на том основании, что «они... должны удалиться к законному своему государю — турецкому султану».

Не останавливаясь на описании деятельности турецких эмиссаров в конце XIX в., ограничимся лишь общим замечанием, что протурецкая пропаганда среди мусульманского населения России в этот период охватила огромное пространство. Сотни агентов действовали на Кавказе, в Поволжье и других местностях России, убеждая мусульман переселяться в Турцию и собирая пожертвования «для поддержки ислама и калифата».

Следует указать, что на бжедухах, не поддавшихся провокациям иностранной агентуры и феодальной верхушки и оставшихся жить на прежних местах, описанные события отразились в гораздо меньшей степени, чем на других народах. Бжедухи к этому времени имели уже достаточно прочные экономические и культурные связи с русским населением Прикубанья. Наказной атаман Кубанского казачьего войска, посетив в мае 1866 г. ряд прикубанских бжедухских аулов, писал, что, несмотря на самое близкое соседство их территории с землями казачьих станиц, «казаки означенных станиц и жители аулов ни мало не встречают между собой недоразумений, а напротив, они живут как ближние и добрые соседи».

Кроме бжедухов, на Кавказе осталась также часть населения, принадлежавшая к другим адыгским, народам. Многие были в прошлом рабами и крепостными, бежавшими от своих владельцев и поселенными русским командованием в так называемых мирных аулах по берегу Кубани. Другие же, из числа свободных тфокотлей, нашли в себе достаточно решимости отказаться от переселения в Турцию и остаться на родине. Довольно много осталось также и адыгских дворян, связавших свою судьбу с русским самодержавием и перешедших к нему на службу. Тфокотли, порвав с общинами, либо открыто заявляли об этом решении, либо укрывались в глухих горных ущельях. Здесь они зарывали в землю вывезенный во вьюках хлеб и имущество, выжидая того момента, когда смогут выйти к местам прежнего жительства. Большинство их стало выходить из горных трущоб в следующем, 1865 г. Страшно изнуренные, они обращались к русским властям с просьбой разрешить им вывезти из гор спрятанное там имущество.

Для оставшихся на Западном Кавказе горцев гибель десятков тысяч их соплеменников при переезде в Турцию и печальная судьба достигших ее берегов скоро стали хорошо известны. Отдельные переселенцы, которым с громадным трудом удалось возвратиться назад, рассказывали о том, как встретило их турецкое правительство. Вместо обещанных готовых домов и селений на плодородном побережье Черного моря они были расселены в самых пустынных местностях Малой Азии, причем турецкие власти предварительно очень долго переводили их с места на место, не считаясь со страшной смертностью, которая уносила людей тысячами. Часть переселенцев была размещена на Балканском полуострове, где беженцы также не получали ни определенных участков земли для жительства, ни каких-либо ресурсов для поддержания существования. Озлобленные пережитыми бедствиями, изголодавшиеся и обносившиеся, они волей-неволей должны были вступить в состояние постоянной войны с местным населением, чтобы хоть как-нибудь поддерживать жалкую жизнь своих семей.

Такое положение дел как нельзя более отвечало интересам политики турецкого правительства на Балканах, где оно постоянно сеяло рознь между народами и угнетало славянское население.

В 1872 г. доведенные до отчаяния переселенцы, изнемогавшие под гнетом султанской администрации и горских владельцев, за которыми турецкое правительство признало их права, обратились к русскому послу в Константинополе с прошением, в нем писали:

«Вот уже почти 8 лет, как наши беи нас держат в состоянии невообразимого рабства, совершая тысячу жестокостей, чиня тысячу препятствий. Днем и ночью мы и наши семьи подвергаемся варварскому обращению беев. Мы лишены свободы, семьи, имущества, всего дорогого каждому человеку, так как беи нас угнетают и отбирают ежегодно половину того, что мы зарабатываем с таким трудом в поте лица. Не довольствуясь этим, они отнимают у нас вооруженной силой наших дорогих детей, мальчиков и девочек, и продают их в рабство. Они угоняют наших овец и коров, опустошают наши дома. Мы умираем с голоду от этих жестокостей.

При настоящем положении вещей, признавая всю тяжесть совершенной ошибки, мы, нижеподписавшиеся, от имени 8 500 семейств просим вас, ваше превосходительство, припадая к вашим стопам, испросить прощение нашей вины и разрешить возвратиться на Родину... Во имя бога и человеколюбия просим избавить нас от этой тирании. Если же вы, ваше превосходительство, не внемлете нашим просьбам, мы погибнем под игом наших беев при попустительстве оттоманского правительства».

Вполне понятно, что все эти обстоятельства, став известными оставшимся на Западном Кавказе народам, вызвали с их стороны резкое негодование против Турции. Оно проявилось в годы русско-турецкой войны (1877—1878), во время которой многие адыги стремились отомстить туркам за гибель близких, сражаясь в рядах русской армии или же помогая ей материальными средствами. Остановимся несколько подробнее на этом в высшей степени важном моменте.

С началом войны турецкое правительство направило на Западный Кавказ агентов, призывавших живущие здесь нерусские народы к восстанию против России, но их усилия не имели успеха: их не только не слушали, но изгоняли из аулов или же арестовывали. Та же судьба постигла и вторую группу, посланную высадившимся в Сухуми с турецкими войсками Фезли-пашой.

Когда же из пределов Кубанской области русским командованием была предпринята экспедиция в Абхазию для действий против турецких войск, то адыги проявили себя так, что, как писали «Кубанские областные ведомости», «...всякое недоверие к ним должно бы исчезнуть».

Русские войска под командованием генерал-лейтенанта Бабича, двигавшиеся в Абхазию через Главный Кавказский хребет по труднопроходимым горным тропам, были обязаны успехом выполнения поставленной перед ними задачи почти исключительно помощи адыгского населения. Для перевозки запасов провианта и грузов, находившихся при войсках, потребовалось до тысячи вьючных лошадей, способных вынести труднейший поход через горы в области вечных снегов. Узнав о сборе отряда, местное население тотчас же предложило лошадей с коневодами без всякого вознаграждения. В результате конный транспорт отряда был собран в течение двух недель — в самый разгар полевых работ (июль 1877 г.).

В состав русских войск вошел особый конно-иррегулярный полк, составленный из горцев. Число желавших поступить в него было настолько велико, что многим из них пришлось отказывать. Этот полк представлял собой, как сообщала областная газета, такую кавалерийскую часть, какой можно было бы «щегольнуть в любой европейской армии».

Действительно, в боевых действиях полк проявил себя с самой хорошей стороны, сражаясь с турками «едва ли не лучше остальной кавалерии». На артельное хозяйство конно-иррегулярного полка аульные общества отпустили крупные денежные суммы и продукты питания.

Дело, конечно, заключалось не в преданности адыгского народа царизму, которому основная масса его имела весьма мало оснований быть благодарной, а в тех обстоятельствах, что освещены выше.

Заканчивая обзор событий, происходивших на Западном Кавказе на грани первой и второй половины XIX в., можно сказать, что европейской дипломатии и царизму не удалось оборвать исторически прогрессивный ход процесса сближения адыгских народов с Россией.

.Источник

Tags: 1857, 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments