sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Categories:

"Защита" слабых государств как предлог для агрессии. часть 2.



Начало.

Итак, на этот раз приём угрозы не привёл к цели. Но этим дело кончиться не могло. Не прошло и трёх лет, как угроза снова была пущена в ход и снова по поводу Марокко. На этот раз дипломатическое выступление Германии было обставлено серьёзнее

За этот промежуток времени переменились все действующие лица: канцлером был уже не Бюлов, а Бетмаи-Гольвег, французским премьером — не Клемансо, а Жозеф Кайо, германским послом в Париже — не Радолин, а фон Шёи. Но главным действующим лицом в достопамятном конфликте 1911 г. явился германский статс-секретарь иностранных дел Кидерлен-Вехтер.

[Spoiler (click to open)]

Это был очень способный и деятельный человек, головой выше канцлера Бетман-Гольвега, который всегда оставался лишь исполнительным чиновником. Кидерлен-Вехтер, как потом оказалось из изданной после его смерти переписки, ни в грош не ставил своих начальников — сначала Бюлова, потом Бетман-Гольвега; столь же дёшево расценивал он и самого императора. Характера он был неуживчивого, и его долго затирали по службе. Только с июня 1910 г. он добился, наконец, назначения на пост статс-секретаря иностранных дел. При сколько-нибудь активном канцлере этот пост не имел особого значения: всей внешней политикой империи руководил канцлер. Но при таком канцлере, как Бетман-Гольвег, такой статс-секретарь, как Кидерлен-Вехтер, неминуемо должен был играть первую роль. О Бетман-Гольвеге его недруги говорили, что он считает себя специалистом по внутренней политике только потому, что ничего не понимает в политике внешней. В частности канцлер хорошо сознавал всю запутанность положения Германии в марокканском вопросе, но, даже понатужившись, он не мог изобрести никакого выхода: разрешить эту задачу он предоставил новому статс-секретарю. Кидерлен-Вехтер видел, что французы совсем уже перестали стесняться в Марокко и что захват всего, ещё остающегося там незатронутым, идёт быстрыми шагами. У германского статс-секретаря давно созрело убеждение, что нужно во что бы то ни стало договориться с французами*. Другими словами, надобно сказать им прямо, что можно и прекратить комедию с «защитой независимого султана от мятежников» (под этим предлогом французы, возя с собой султана с места на место, захватывали одну часть страны за другой). Следует просто провозгласить французский протекторат над Марокко. Германия на это согласна, но она настойчиво требует отступного, т. е. какой-нибудь частицы земли, по возможности в самом Марокко. Кидерлен несколько раз заговаривал на эти темы с французским послом в Германии Жюлем Камбоном; тот даже в Пария? ездил по этому поводу, но ничего утешительного оттуда для Германии не привёз. Во французском кабинете снова сидел — правда, в качестве морского министра — тот же непримиримый Делькассе, который начал захват Марокко и, как сказано, ушёл в отставку в 1905 г., не желая уступать Германии. Теперь, в 1911 г., он был настроен попрежнему и очень влиял в том же духе на весь кабинет.

Тогда Кидерлен-Вехтер предложил Бетман-Гольвегу пустить в ход угрозу вооружённого вмешательства в марокканские дела. Придравшись к систематически выдвигаемому французами аргументу, будто они принуждены оккупировать города и сёла Марокко для защиты жизни французских граждан, предлагалось заявить, что и немецким гражданам в Марокко тоже грозит опасность, и потому германское правительство со своей стороны вынуждено послать в Марокко вооружённую силу. При этом должно ещё внушить французам, что Алхесирасский договор фактически ими уничтожен и что Германия, пожалуй, может согласиться признать новое, созданное французскими действиями положение, но желает получить компенсацию. Французы на войну из-за Марокко не пойдут, и дело окончится чистым выигрышем для Германии. Когда впоследствии Кидерлен-Вехтера спрашивали, почему же он так твёрдо рассчитывал, что Франция испугается, статс-секретарь не мог ничего привести в своё оправдание; он лишь невнятно ссылался на то, что какой-то знакомый банкир написал ему из Парижа в очень обнадёживающем духе. Во всяком случае осторожный' фон Шён — предшественник Кидерлен-Вехтера на посту статс-секретаря и с июня 1910 г. бывший германским послом в Париже — нисколько не был повинен в случившемся. Кидерлен-Вехтер его даже и не запросил ни о чём, настолько он был уверен в успехе. Бетман-Гольвег согласился с планом Кидерлена. Но Вильгельм II некоторое время не решался. Он носился с мыслью, что французы и без такой угрозы пойдут на компромисс и дадут Германии компенсацию, — например согласятся отдать Конго в обмен на менее богатое и менее обширное Немецкое Того.

Но вот 21 мая французские войска заняли уже и столицу Марокко, город Фец. Вскоре после этого, 19 июня, Кидерлен обратился к французскому послу Жюлю Камбону с «конфиденциальным сообщением». Сообщение заключалось в том, что немцы желают получить компенсацию в Конго. После этого Камбон, лично вполне сочувствовавший этому плану, снова пытался испросить согласие кабинета на дальнейшие переговоры. Но ничего определённого из Парижа он не получил. Тогда, наконец, сопротивление императора было сломлено решительным статс-секретарём. Зная хорошо Вильгельма, Кидерлен-Вехтер пустил в ход аргумент из области внутренней политики: как эффектно будет произвести такой внушительный, угрожающий жест накануне выборов в Рейхстаг! И вот решение было принято...

1 июля 1911 г. совершенно неожиданно в бухте Агадир, на западном (Атлантическом) берегу Марокко, появилась и стала на якоре германская канонерская лодка «Пантера». Когда это известие облетело Европу, оно вызвало величайшее волнение в дипломатических кругах. Европейский политический горизонт сразу покрылся тучами. Что могло означать это появление немецкого военного корабля? Нота германского министерства, объяснявшая это мероприятие опасностями, якобы угрожающими немецким гражданам в Марокко, была явно рассчитана на дурачков. Во-первых, ни малейшая опасность никому ни в Агадире, ни поблизости от него не угрожала; во-вторых, если бы и имелась опасность, что могла сделать одна канонерская лодка, которая стала на рейде и даже десанта не высадила на берег? Французское правительство молчало. Прошла неделя, началась другая. Камбон виделся с Кидерленом, но о компенсациях не заговаривал. Вильгельм, которому обещано было, что французы немедленно испугаются, был недоволен действиями слишком уж ретивого статс-секретаря. «Какого же чорта теперь нам делать? — писал император на полях доклада канцлера от 10 июля. — Это просто фарс — переговоры и переговоры, и дальше ни с места. А пока мы теряем наше драгоценное время, англичане и русские подкрепляют французов и диктуют им, что именно они могут соблаговолить нам дать. Такого рода дипломатия выше моего разумения!»

Слабость позиции Кидерлен-Вехтера заключалась в том, в чём всегда таится опасность для всякого, кто пытается применить политику запугивания без серьёзного намерения осуществить свои угрозы. Хорошо, если противник испугается. Но что делать, если он пренебрежёт угрозами? Между тем волнение в Европе возрастало: германские и французские ценности на мировых биржах летели вниз с головокружительной быстротой. Вильгельм II уехал в свою обычную морскую прогулку в северные воды, категорически воспретив продолжать угрожающие жесты в Агадире и где бы то ни было. Кидерлен-Вехтер решил сам начать конфиденциальный разговор с Камбоном. Не согласится ли Франция за Марокко отдать Германии своё Конго? Камбон, переговорив с Парижем, ответил: нет, не согласится. Кидерлен-Вехтер положительно терял голову, не зная, что предпринять. Вдруг грянул гром с совсем неожиданной стороны.

В Лондоне с первого же момента появления «Пантеры» в Агадире истолковали этот жест как прямую угрозу немцев начать войну с Францией, если французы не отдадут им части Марокко с самим Агадиром. Кабинет Асквита решил противиться этому всеми мерами. Во-первых, англичане вовсе не желали, чтобы немцы обосновались на западном берегу Марокко, на морских путях, связывающих Англию с её африканскими владениями. Во-вторых, сэр Эдуард Грей, английский министр иностранных дел, прекрасно понимал, что одной из целей германского угрожающего жеста является желание доказать французам, что Англия бессильна поддержать их в столь решающий момент, а поэтому и вся Антанта — бесполезный для французов «дипломатический инструмент». Британское правительство неофициально запросило Меттерниха, германского посла в Лондоне, что означает посылка «Пантеры» в Агадир. Но Меттерних и сам толком ничего не знал, поэтому он отделался какими-то пустейшими фразами. Тогда кабинет Асквита решил больше не медлить. Предостеречь Германию мог ещё предатель и купленный шпион Зиберт, старший советник русского посольства в Лондоне. За служебное усердие он награждался русскими орденами и чинами, но одновременно состоял на шпионской службе у германского правительства. Обязанности Зиберта сводились к тому, чтобы не только передавать в Германию из русского посольства копии всех входящих и исходящих бумаг, но и подслушивать все разговоры, записывать их и доставлять эти записи в Берлин своим хозяевам. 19 июля Зиберт имел разговор с английским послом в Петербурге Никольсоном. Тот сказал ему, что если Германия в самом деле захватит Агадир, то дело примет очень серьёзный оборот, ибо Англия сочтёт, что её жизненно важные интересы находятся под угрозой. Зиберт аккуратно записал эти слова тотчас после разговора 19 июля, но его информация уже не успела во-время дойти до германского правительства.

21 июля 1911 г. состоялся торжественный банкет у лондонского лорд-мэра в его дворце Меншен-Хаузе. В качестве почётного гостя, представителя правительства, там присутствовал канцлер казначейства Ллойд Джордж. За столом он произнёс свою знаменитую речь, прогремевшую по всей Европе как сигнал тревоги. Не называя Германии, не упоминая имени «Агадир», Ллойд Джордж заявил, что если в вопросе, затрагивающем интересы Англии, кто-нибудь думает действовать так, как если бы Англия не существовала, то такой человек жестоко ошибается. Мир — драгоценная вещь, но есть нечто ещё дороже — это честь и достоинство страны. Таким образом, Ллойд Джордж предупреждал Берлин, что если Германия нападёт на Францию из-за Марокко, англичане немедленно объявят немцам войну. Впечатление от этой речи было потрясающим, и больше всего, конечно, в Германии. В некоторых городах Западной Германии, например в Кёльне, в банках и сберегательных кассах образовались большие очереди вкладчиков, торопившихся на всякий случай получить обратно свои вклады. Переполох на берлинской и парижской биржах поднялся неописуемый. В германской социал-демократической прессе, даже в тех её органах, которые отнюдь не склонны были бороться против империалистической политики, сказывались растерянность и недовольство. Вести на убой миллионы людей из-за какого-то Агадира представлялось слишком чудовищным. Появился плакат, изображавший чорта с рогами и хвостом, куда-то бегущего с картой Марокко подмышкой; под плакатом было подписано: «Пусть заберёт он Марокко!».

При подобном настроении общества не могло быть и речи о том, чтобы довести дело до войны против Антанты. Приходилось бить отбой. Два дня Кидерлен молчал. Но страшное волнение охватывало Германию с каждым часом всё более и более; необходимо было с этим покончить. Вечером 23 июля, а затем 24 июля статс-секретарь телеграфировал Меттерниху в Лондон, чтобы тот спросил у Грея, зачем было Ллойд Джорджу прибегать к угрозам. Не лучше ли было бы раньше объясниться с германским правительством? В.месте с тем Меттерниху поручалось заверить, что Германия вовсе не намерена претендовать ни на Марокко, ни на часть его, ни даже на какой-либо пункт в Марокко. Грей ответил, что если так, то он удовлетворён, и ничуть не мешает Германии сговориться с Францией о каких-либо других компенсациях.

Кризис миновал. Франко-германские переговоры, начавшиеся в августе, завершились договором 4 ноября 1911 г. В отмену Алхесирасского трактата Франция получила протекторат над Марокканской империей; Германии была отдана одна из центральноафриканских французских земель. Германские империалисты были возмущены. Они утверждали, что уступленная французами земля ничего не стоит и что единственным предметом вывоза оттуда является сонная болезнь. Но предпринять что-либо было уже невозможно.

Агадирская авантюра окончилась провалом. Немецкое застращивание не достигло цели.

Источник

Tags: Всемирная История Дипломатии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments