Что происходит в России?
— Что происходит в России?
— А просто террор.
— Просто террор, полагаете вы?
— Полагаю.
Именно так в диктатурах всегда и бывает
— после контракта с вампирами — полный хардкор.
Мне бы хотелось ответить, что просто февраль
— мол, доставайте чернила и плачьте, как в детстве...
Но очевидность причин и экспрессия следствий
не позволяют душе уходить в пастораль.
— Что же за всем этим будет? — А будет пиздец.
— Будет пиздец, вы считаете? — Да, я считаю
— и говорить с вами искренне предпочитаю,
чтобы расставить все точки над i наконец.
Их маховик репрессивный раскручен вполне:
перемолчали, конечно, мы, перетерпели...
Бац — и внезапно нам с тридцать седьмым параллели
не разглядеть невозможно в сегодняшнем дне.
— Чем же всё это окончится? — Тридцать восьмым.
— Тридцать восьмым?
— Или, максимум, тридцать девятым.
Мы назубок знаем все эпохальные даты
— благо по-прежнему горек Отечества дым.
После должно, по идее, открыться окно
новых возможностей, то есть гражданского роста...
Верьте тому, кто вам скажет, что будет непросто,
но это лучше, чем КНДР всё равно.
Нам предстоит научиться свободу ценить
— кстати, и мужеству нам предстоит научиться...
— Вы полагаете, мужество нам пригодится?
— Я полагаю, мы сможем его проявить.
Помните, как скоротечно давленье зимы
и как её запотевшее мутно забрало,
а солидарность во все времена помогала
в самых серьёзных сражениях с силами тьмы.
— Что же из этого следует?
— Следует стать
выше, сильнее, быстрее
— чем князи из грязи.
Также, товарищи, горизонтальные связи
безостановочно следует нам развивать.
Чтоб ежедневно, в священные трубы трубя,
сопротивляться бессмысленной их мертвечине
и на сугробах писать запрещённое имя
— быть максимально живыми и верить в себя.
Не поддаваться отчаянью, чёрт побери,
пренебрегать и вальсировать, к свету стремиться...
И про себя или вслух — чтобы с ритма не сбиться
— можно считать: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три...
Вероника Ермакова
Накануне
Ещё немного потерпеть,
перебиваясь тусклым светом.
Не повзрослеть, но постареть
и приспособиться к запретам.
Считать, что всё предрешено,
что главное — не стало б хуже.
Ругать себя, смотреть в окно,
разогревать вчерашний ужин.
Знать, что терпение и труд
всё перетрут. Пытаться жертвой
не быть, покуда не сотрут
тебя — словно господень жернов.
Программа действий такова:
привычка, компромисс, смиренье.
Без слёз, без, сука, божества,
без торжества, без вдохновенья.
Какой майдан, какой мятеж?
Молчи. Не выходи из дома.
Семь раз отмерь. Потом не режь —
ведь резать нужно по живому.
Из комнаты не выходи,
когда раскачивают лодку.
Кусочек льда в твоей груди
стучит размеренно и кротко.
Преумножающие тлен
внушают нам, что есть причины
любых бояться перемен
сильней, чем этой мертвечины.
Хотят, чтоб сторонились мы
барьеров их и турникетов —
чтобы заложники зимы
не стали воинами света.
Они не прекратят войну —
вконец повязанные кровью:
последний шанс — столкнуть страну
в дремучее средневековье.
Идут по улицам полки —
и дети прячутся на крышах.
По-вашему, мы далеки
от жара тлеющих покрышек?
Тем, кто в сомнениях завис,
кто даже в мыслях осторожен —
не кажется ль, что компромисс
отныне больше невозможен?
Мир чёрно-бел, а не цветаст.
Вот — мы, вот — псы сторожевые.
Последний раз такой контраст
был, кажется, в сороковые.
Вот есть добро — и вот есть зло.
Бояться — поздно, плакать — рано...
Как нужно, чтоб нас обожгло
и мы бы поднялись с диванов?
Вот — территория двора
и вот — фонарик телефонный.
Законно ль луч включить добра?
Ответ: пока ещё законно.
Цель — нелегка, но велика:
решиться силой стать единой
и путь пройти от Дня сурка
ко Дню святого Валентина.
А что потом? Ужасно жаль,
что мглой грядущее объято...
Вдруг станет нынешний февраль
особенной и важной датой?
Вдруг — оглянувшись сквозь года
в каком-то будущем июне —
мы скажем: «Знали б мы тогда,
что это было накануне...»?