sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Categories:

Лесков Николай Семенович. Левша. часть 2.

Лесков Николай Семенович. Левша.

Глава девятая

Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, а простые люди из любопытной публики -- те и вовсе не добежали, потому что с непривычки по дороге ноги рассыпали и повалилися, а потом от страха, чтобы не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.    Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного раза нельзя было продохнуть.    Послы закричали:    -- Что же вы, такие-сякие, сволочи, делаете, да еще этакою спиралью ошибать смеете! Или в вас после этого бога нет!    А те отвечают:    -- Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как забьем, тогда нашу работу вынесем.    А послы говорят:    -- Он нас до того часу живьем съест и на помин души не оставит.    Но мастера отвечают:    -- Не успеет он вас поглотить, потому вот пока вы тут говорили, у нас уже и этот последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас несем.    Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли и так очень скоро поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись, а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не содержалось, а у третьего, у левши, в зеленом чехле царская шкатулка с аглицкой стальной блохой.   

[Spoiler (click to open)]

Лесков Николай Семенович

Глава десятая

Свистовые подбежали к Платову и говорят:    -- Вот они сами здесь!    Платов сейчас к мастерам:    -- Готово ли?    -- Все, -- отвечают, -- готово.    -- Подавай сюда.    Подали.    А экипаж уже запряжен, и ямщик и форейтор на месте. Казаки сейчас же рядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат.    Платов сорвал зеленый чехол, открыл шкатулку, вынул из ваты золотую табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех, -- видит: аглицкая блоха лежит там какая была, а кроме ее ничего больше нет.    Платов говорит:    -- Это что же такое? А где же ваша работа, которою вы хотели государя утешить?    Оружейники отвечали:    -- Тут и наша работа.    Платов спрашивает:    -- В чем же она себя заключает?    А оружейники отвечают:    -- Зачем это объяснять? Все здесь в вашем виду, -- и предусматривайте.    Платов плечами вздвигнул и закричал:    -- Где ключ от блохи?    -- А тут же, -- отвечают, -- Где блоха, тут и ключ, в одном орехе.    Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил, -- никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от ее брюшного завода и вдруг рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.    Кричал:    -- Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь испортили! Я вам голову сниму!    А туляки ему в ответ:    -- Напрасно так нас обижаете, -- мы от вас, как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны, -- мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти -- он увидит, каковы мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.    А Платов крикнул:    -- Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из вас со мною в Петербург поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши хитрости.    И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток босого левшу, так что у того все крючочки от казакина отлетели, и кинул его к себе в коляску в ноги.    -- Сиди, -- говорит, -- здесь до самого Петербурга вроде пубеля, -- ты мне за всех ответишь. А вы, -- говорит свистовым, -- теперь гайда! Не зевайте, чтобы послезавтра я в Петербурге у государя был.    Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что как же, мол, вы его от нас так без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать! А Платов им вместо ответа показал кулак -- такой страшный, бугровый и весь изрубленный, кое-как сросся -- и, погрозивши, говорит: "Вот вам тугамент!" А казакам говорит:    -- Гайда, ребята!    Казаки, ямщики и кони -- все враз заработало и умчали левшу без тугамента, а через день, как приказал Платов, так его и подкатили к государеву дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали.    Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к государю, а косого левшу велел свистовым казакам при подъезде караулить.   

Глава одиннадцатая

Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай Павлович был ужасно какой замечательный и памятный -- ничего не забывал. Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он хоть никакого в свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во дворец со шкатулочкою да потихонечку ее в зале за печкой и поставил. Спрятавши шкатулку, Платов предстал к государю в кабинет и начал поскорее докладывать, какие у казаков на тихом Дону междоусобные разговоры. Думал он так: чтобы этим государя занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку кабинетному камердинеру велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной казамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.    Но государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:    -- А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя оправдали?    Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.    -- Нимфозория, -- говорит, -- ваше величество, все в том же пространстве, и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не могли.    Государь ответил:    -- Ты -- старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не может.    Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и как досказал до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович его по плечу хлопнул и говорит:    -- Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут что-нибудь сверх понятия сделано.   

Глава двенадцатая

Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли золотую табакерку и бриллиантовый орех, -- а в нем блоха лежит, какая прежде была и как лежала.    Государь посмотрел и сказал:    -- Что за лихо! -- Но веры своей в русских мастеров не убавил, а велел позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:    -- У тебя на руках персты тонкие -- возьми маленький ключик и заведи поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.    Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает.    Платов весь позеленел и закричал:    -- Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.    С этими словами выбежал на подъезд, словил левшу за волосы и начал туда-сюда трепать так, что клочья полетели. А тот, когда его Платов перестал бить, поправился и говорит:    -- У меня и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за какую надобность надо мною такое повторение?    -- Это за то, -- говорит Платов, -- что я на вас надеялся и заручался, а вы редкостную вещь испортили.    Левша отвечает:    -- Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.    Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а левше только погрозился:    -- Я тебе, -- говорит, -- такой-сякой-этакой, еще задам.    И велел свистовым, чтобы левше еще крепче локти назад закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву: "Благого царя благая мати, пречистая и чистая", и дальше, как надобно. А царедворцы, которые на ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов и сейчас его из дворца вон погонят, -- потому они его терпеть не могли за храбрость.   

Глава тринадцатая

Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:    -- Я знаю, что мои русские люди меня не обманут.-- И приказал подать мелкоскоп на подушке.    В ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил ее под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком, -- словом сказать, на все стороны ее повернули, а видеть нечего. Но государь и тут своей веры не потерял, а только сказал:    -- Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу находится.    Платов докладывает:    -- Его бы приодеть надо -- он в чем был взят, и теперь очень в злом виде.    А государь отвечает:    -- Ничего -- ввести как он есть.    Платов говорит:    -- Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.    А левша отвечает:    -- Что ж, такой и пойду, и отвечу.    Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится.    "Что же такое? -- думает. -- Если государю угодно меня видеть, я должен идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего так дело было".    Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:    -- Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?    А левша отвечает:    -- Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?    Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не понимает, как надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.    Государь говорит:    -- Оставьте над ним мудрить, -- пусть его отвечает, как он умеет.    И сейчас ему пояснил:    -- Мы, -- говорит, -- вот как клали, -- И положил блоху под мелкоскоп.-- Смотри, -- говорит, -- сам -- ничего не видно.    Левша отвечает:    -- Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.    Государь вопросил:    -- А как же надо?    -- Надо, -- говорит, -- всего одну ее ножку в подробности под весь мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой она ступает.    Помилуй, скажи, -- говорит государь, -- это уже очень сильно мелко!    -- А что же делать, -- отвечает левша, -- если только так нашу работу и заметить можно: тогда все и удивление окажется.    Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял -- взял левшу, какой он был неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал:    -- Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!   

Глава четырнадцатая

Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на все ноги подкована на настоящие подковы, а левша доложил, что и это еще не все удивительное.    -- Если бы, -- говорит, -- был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы, -- говорит, -- увидать, что на каждой подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.    -- И твое имя тут есть? -- спросил государь.    -- Никак нет, -- отвечает левша, -- моего одного и нет.    -- Почему же?    -- А потому, -- говорит, -- что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, -- там уже никакой мелкоскоп взять не может.    Государь спросил:    -- Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?    А левша ответил:    -- Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.    Тут и другие придворные, видя, что левши дело выгорело, начали его целовать, а Платов ему сто рублей дал и говорит:    -- Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.    Левша отвечает:    -- Бог простит, -- это нам не впервые такой снег на голову.    А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем разговаривать, потому что государь приказал сейчас же эту подкованную нимфозорию уложить и отослать назад в Англию -- вроде подарка, чтобы там поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша находился и чтобы он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.    Платов его перекрестил.    -- Пусть, -- говорит, -- над тобою будет благословение, а на дорогу я тебе моей собственной кисляркя пришлю. Не пей мало, не пей много, а пей средственно.    Так и сделал -- прислал.    А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли левшу в Туляковских всенародных банях, остригли в парикмахерской и одели в парадный кафтан с придворного певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный чин есть.    Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы кишки не тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли заграничные виды.   

Глава пятнадцатая

Ехали курьер с левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: "Ай люли -- се тре жули".    Курьер как привез его в Лондон, так появился кому надо и отдал шкатулку, а левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал услужающему себе на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.    Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь поаглицки спросить -- не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом постучит да в рот себе покажет, -- англичане догадываются и подают, только не всегда того, что надобно, но он что ему не подходящее не принимает. Подали ему ихнего приготовления горячий студинг в огне, -- он говорит: "Это я не знаю, чтобы такое можно есть", и вкушать не стал; они ему переменили и другого кушанья поставили. Также и водки их пить не стал, потому что она зеленая -- вроде как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее, и ждет курьера в прохладе за баклажечкой.    А те лица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее рассмотрели в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветон вышел.    -- А самого этого мастера, -- говорят, -- мы сейчас хотим видеть.    Курьер их препроводил в номер, а оттуда в пищеприемную залу, где наш левша порядочно уже подрумянился, и говорит: "Вот он!"    Англичане левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе-- за руки. "Камрад, -- говорят, -- камрад -- хороший мастер, -- разговаривать с тобой со временем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие".    Спросили много вина, и левше первую чарку, а он с вежливостью первый пить не стал: думает, -- может быть, отравить с досады хотите.    -- Нет, -- говорит, -- это не порядок: и в Польше нет хозяина больше, -- сами вперед кушайте.    Англичане всех вин перед ним опробовали и тогда ему стали наливать. Он встал, левой рукой перекрестился и за всех их здоровье выпил.    Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:    -- Что он -- лютеранец или протестантист?    Курьер отвечает:    -- Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.    -- А зачем же он левой рукой крестится?    Курьер сказал:    -- Он -- левша и все левой рукой делает.    Англичане еще больше стали удивляться -- и начали накачивать вином и левшу и курьера и так целые три дня обходилися, а потом говорят: "Теперь довольно". По симфону воды с ерфиксом приняли и, совсем освежевши, начали расспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?    Левша отвечает:    -- Наша наука простая: но Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.    Англичане переглянулись и говорят:    -- Это удивительно.    А Левша им отвечает:    -- У нас это так повсеместно.    -- А что же это, -- спрашивают, -- за книга в России "Полусонник"?    -- Это, -- говорит, -- книга, к тому относящая, что если в Псалтире что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в Полусоннике угадывают дополнение.    Они говорят:    -- Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения, знали, то, бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой-машине расчет силы есть; а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует.    Левша согласился.    -- Об этом, -- говорит, -- спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.    А англичане сказывают ему:    -- Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из вас удивительный мастер выйдет.    Но на это левша не согласился.    -- У меня, -- говорит, -- дома родители есть.    Англичане назвались, чтобы его родителям деньги посылать, но левша не взял.    -- Мы, -- говорит, -- к своей родине привержены, и тятенька мой уже старичок, а родительница -- старушка и привыкши в свой приход в церковь ходить, да и мне тут в одиночестве очень скучно будет, потому что я еще в холостом звании.    -- Вы, -- говорят, -- обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.    -- Этого, -- ответил левша, -- никогда быть не может.    -- Почему так?    -- Потому, -- отвечает, -- что наша русская вера самая правильная, и как верили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.    -- Вы, -- говорят англичане, -- нашей веры не знаете: мы того же закона христианского и то же самое Евангелие содержим.    -- Евангелие, -- отвечает левша, -- действительно у всех одно, а только наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее.    -- Почему вы так это можете судить?    -- У нас тому, -- отвечает, -- есть все очевидные доказательства.    -- Какие?    -- А такие, -- говорит;-- что у нас есть и боготворные иконы и гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья, никаких экстренных праздников нет, а по второй причине -- мне с англичанкою, хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.    -- Отчего же так?-- спрашивают.-- Вы не пренебрегайте: наши тоже очень чисто одеваются и хозяйственные.    А левша говорит:    -- Я их не знаю.    Англичане отвечают:    -- Это не важно суть -- узнать можете: мы вам грандеву сделаем.    Левша застыдился.    -- Зачем, -- говорит, -- напрасно девушек морочить.-- И отнекался.-- Грандеву, -- говорит, -- это дело господское, а нам нейдет, и если об этом дома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку сделают.    Англичане полюбопытствовали:    -- А если, -- говорят, -- без грандеву, то как же у вас в таких случаях поступают, чтобы приятный выбор сделать?    Левша им объяснил наше положение.    -- У нас, -- говорит, -- когда человек хочет насчет девушки обстоятельное намерение обнаружить, посылает разговорную женщину, и как она предлог сделает, тогда вместе в дом идут вежливо и девушку смотрят не таясь, а при всей родственности.    Они поняли, но отвечали, что у них разговорных женщин нет и такого обыкновения не водится, а левша говорит:    -- Это тем и приятнее, потому что таким делом если заняться, то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нацыи не чувствую, то зачем девушек морочить?    Он англичанам ив этих своих суждениях понравился, так что они его опять пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками охлопывать, а сами спрашивают:    -- Мы бы, -- говорят, -- только через одно любопытство знать желали: какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их обегаете?    Тут левша им уже откровенно ответил:    -- Я их не порочу, а только мне то не нравится, что одежда на них как-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тут одно что-нибудь, а ниже еще другое пришпилено, а на руках какие-то ногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу -- плисовая тальма.    Англичане засмеялись и говорят:    -- Какое же вам в этом препятствие?    -- Препятствия, -- отвечает левша, -- нет, а только опасаюсь, что стыдно будет смотреть и дожидаться, как она изо всего из этого разбираться станет.    -- Неужели же, -- говорят, -- ваш фасон лучше?    -- Наш фасон, -- отвечает, -- в Туле простой: всякая в своих кружевцах, и наши кружева даже и большие дамы носят.    Они его тоже и своим дамам казали, и там ему чай наливали и спрашивали:    -- Для чего вы морщитесь?    Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.    Тогда ему по-русски вприкуску подали.    Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:    -- На наш вкус этак вкуснее.    Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство покажут.    -- А потом, -- говорят, -- мы его на своем корабле привезем и живого в Петербург доставим.    На это он согласился.   




Лесков Николай Семенович. Левша. часть 3.







Tags: 1902
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments