sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Category:

МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ. 2.

ПРЕВО.


Маленькая зала снова погрузилась в молчание, прерываемое взрывами смеха и руганью полицейских. Время от времени прибывал новый арестованный и усаживался в линию на одной из скамеек. Слышались звуки выстрелов. Двухстворчатая дверь приотворилась. Я прислушался. Мольбы, протесты, рыданья... Дверь снова закрылась.
Одна из двух женщин, уже с час сидевших в углу на корточках, встала, хотела говорить. Что она сказала?
Я не мог разобрать. Она умоляла о чем-то. Полицейский оттолкнул ее . Мне кажется, что она просила воды . Она вернулась на покинутое место, снова уселась на полу и, расстегнув свой лиф, стала кормить ребенка. Малыш принялся сосать молча, без единого крика, счастливый среди этого ада.
Полдень. Раздаются двенадцать ударов Люксембургских башенных часов. Мне вспоминаются мои часы. Хочется поднять их, проверить время. Это дает мне проблеск веселости. Право, здорово же я их провел, моих двух жандармов. Впрочем, они дремлют, и я чувствую, как меня обдает облако спиртных паров.
Проходят два человека. Один из них, с кожаным портфелем подмышкой, в черных люстриновых манжетах, напоминает аккуратного чиновника. Они отворяют одну из дверей. Виднеются стол, стулья, окно с решеткой, выходящее на улицу Вожирар.

Во дворе сильное движение. Офицеры волнуются. Среди них один старший. Генерал. Я его узнаю по фотографии, выставлявшейся во всех витринах во время осады. Это генерал де-Сиссэ. Жирный, низенький, седые волосы щеткой, он подтягивает свой пояс и, обернувшись, делает рукой знак входящей в двери группе.
Во главе этой группы офицер, как мне кажется, из жандарм¬рии. Он отдает честь генералу.
К нему подходят четыре человека и окружают его, обнажив оружие. Группа направляется в нашу залу.
Едва она показалась на пороге, полицейские и жандармы вскакивают, словно поднятые пружиной.
— Эй! Встать! •— кричит один из них, бросая на нас свирепый взгляд. — Встать!
И так как я остаюсь в своей мягкой шляпе, он орет:
— Шапки долой, вы, — куча сброду! Ну же! Шапки долой, чёрт возьми! Ведь это господин прево!

Сиссэ (Курто д е ) , дивизионный генерал (1871), командующий 2 - м кор-пусом версальской армии.


В ДВА РЯДА.


Прево прошел, высоко подняв голову, с сигарой во рту. Глаза всех инстинктивно обратились к нему. Опущенные на грудь головы сразу поднялись. Я успел заметить испуганные взгляды людей, пригнанных вместе со мной на бойню. Лязг штыков. Дюжина пехотинцев входит толкаясь. Они выстраиваются в ряд перед дверью в залу, которая, как я теперь знаю, была дверью в суд.
— Эй, вы, — закричал голос, принадлежавший опять-таки моему приятелю с перевязью, — двигайтесь!
Я видел, что двое или трое из моих товарищей направлялись к линии солдат. Я последовал за ними. Это был для меня второй этап проклятого дня.

Солдаты, опираясь на ружья, равнодушно посматривали на нас, то на одного, то на другого. А. был рядом со мной. На нас по-прежнему красовались наши белые повязки с красным крестом.
— Знаешь, — сказал мне тихо А.,— мы медики... студенты. Я назову имена своих профессоров, на случай, если бы вздумали навести справку.
— Да, — ответил я, — но я-то.. я не студент-медик... Твои профессора меня не знают...
И почувствовал, что надежда улетучивается. Этот жандарм¬ский офицер, перед которым я должен был предстать, видимо, не дурак. Он сразу ясно увидит, что я не врач и даже не студент. И тогда? Тогда?
Солдаты сделали пол-оборота. Они направлялись с нами в зал суда.
Еще несколько шагов, и я должен был очутиться перед лицом трибунала.


ПЕРЕД ЛИЦОМ ТРИБУНАЛА.


— Вот, капитан, те, кого мы задержали сегодня утром.

Все тот же человек с перевязью сопровождает нас. Это он только что обратился к прево. Я спокойно разглядываю этого прево. Описание, которое я здесь даю — точно. В этом я мог у поклясться. Я записал все месяц спустя после того, как ускользнул от расстрела. Прево Люксембурга — тот по крайней мере, который исполнял эти обязанности в четверг 25 мая 1871 года, был человек лет сорока, высокого роста, с нафабренными белокурыми усами, голубыми глазами и начинающим лысеть черепом. На нем был мундир жандармского капитана и кепи с белой полоской. По прошествии почти сорока лет я еще вижу его перед собой, как он пускает в потолок д ы м своей сигары, вытянув на эстраде, где стоял его стол, пару тщательно вычищенных кавалерийских сапог.

Минут пять прево рылся в бумагах, которые человек в черных люстриновых манжетах подкладывал ему, нашептывая ему время от времени несколько слов на ухо.
Вдруг он перевел взгляд на нашу группу и уставился на человека в блузе федерата с оборванными галунами и нашивками:
— Увести его!
После короткой паузы обратился к следующему:
— Н у , теперь вы... Где вас задержали?
— В улице Сен-Жак, сегодня утром.
— Л а д н о Что вы делали во время Коммуны?
— Ничего не делал...
— Ничего? —• продолжал прево — Вы не работали? Понятно... Ну, уведите его.
Вот и весь допрос. Или:
— Опорожните ваши карманы.
Подошли два полицейских. Один держал арестанта за руки, другой обыскивал его, выбрасывая на судейский стол все, что находил: ножик, ключ, бумажник и л и записную книжку, мелкие деньги или газету.
Этот судейский стол был завален самыми разнообразными предметами, лежавшими в хаотическом беспорядке. Два-три офицерских кепи федератов, револьверы, книги.
Я оглядывал залу. Она казалась мне окутанной каким-то туманом, позволявшим только смутно различать очертания предметов. За плечами солдат, по углам, у стен я увидел других арестованных, сидевших в ожидании на полу. Женщины, дети. У одного из малышей на голове кепи федерата. Повсюду кучи, оружия, брошенного на пол или прислоненного к мебели.


САБЛЯ.


Вдруг туман, заволакивавший мое зрение, рассеялся. Я почувствовал, как судорожно сжалось мое сердце. Я сделал усилие, чтобы двинуться вперед, прорвать эту ограду из окружавших меня штыков. В трех шагах от меня в амбразуре окна я узнал ослепительно сверкавшую саблю командира и друга Гюстава Мэтра 1, с которым мы встретились накануне в Пантеоне.

1 Мэтр (Гюстав), командир 205-го федерального батальона, позднее — командир батальона 'Детей Пер-Дюшена^.

— Это, без сомнения, сабля Мэтра, — сказал я себе. — Мы расстались с ним вчера около четырех часов. Вероятно, он был окружен вместе со своими людьми, когда он тратил свои последние патроны. Затем расстрелян у ближайшей стены... Кто-нибудь из солдат взял его саблю и принес сюда, как любопытный трофей, чтобы почтительно поднести ее одному из начальников, чего доброго, самому прево. Или же Мэтр был арестован, приведен сюда, обезоружен. Он прошел через эту самую залу, где я нахожусь в настоящую минуту, был уведен, как только что на моих глазах увели двоих, которых судили раньше меня.
Я не свожу глаз с сабли. Я изучаю ее в мельчайших подробностях. Мне хотелось бы убедиться, что это сабля кого - нибудь другого, сабля жандарма или кавалериста, убитого в сражении.

Но нет, это, без сомнения, сабля командира нашего батальона «Детей Пер-Дюшена». Это ее золоченый эфес, на котором гордо выступает крупный цветок лилии. Если бы я мог вытащить из ножен ее богато гравированный клинок, я бы дал прево прочесть девиз, начертанный крупными буквами: « Д а здравствует король!».

Без сомнения, трудно было бы встретить две подобные сабли в двух, еще существовавших в тот момент, армиях.

Найденная в один прекрасный день в шкафу во дворце Правосудия, где должно быть покоилась уже изрядное число лет, эта редкая сабля, украшавшая бедро лейб-гвардейца Людовика XVIII или Карла X, попала, наконец, чтобы кончить свой век, в казарму Ситэ против собора Нотр-Дам.

Однажды, когда мы с Вермешем * завтракали у офицеров батальона, я приметил в углу эту диковинную саблю, над которой мы много потешались. С тех пор Мэтр присвоил ее себе.
Я пришел к убеждению, что наш храбрый командир умер.
Только впоследствии я узнал истину.
Командир «Детей Пер-Дюшена» был жив. В первый день борьбы на улицах он передал саблю капитану своего штаба Самсону, старому солдату крымского и итальянских походов, которого я как сейчас вижу на дворе казармы блистающего рядом медалей на груди, — знаками его доблестной службы.

Самсон был схвачен при Круа-Руж и расстрелян.
А один из солдат, повидимому, завладел саблей и снес ее в превотальный суд Люксембурга.

1 Вермеш (Эжен), журналист и поэт, один из трех редакторов «Пер-Дюшена» (Вермеш, Эмбер, Вильом).
0.7


ДОПРОСЫ


Вереницей тянулись осужденные. Я прислушивался к допросам. Всегда одинаково скорые и беспощадные.
— Вы были арестованы, —• спрашивал капитан. — Где же?
— У себя Сегодня ночью. Не знаю за что. .
Прево поднимал глаза. Неизменно, без всяких объяснений, — Отведите его в хвост!
Или еще проще, бросая взгляд по направлению к двери, где стояли четыре солдата:
— В хвост!
Одну женщину толкнули к перилам этого ужасного судилища. То были наскоро установленные перила, — несколько свежих голых досок, на которых еще блестели гвозди. Женщина стояла перед прево выпрямившись. Она устремила на капитана свои широко открытые глаза:
— Господин офицер, — заговорила она первая, твердо, — меня арестовали на дому. Мне пришлось оставить своих двух детей одних. Я хотела бы знать, в чем меня обвиняют.
— Это жена инсургента, — прервал секретарь с люстриновыми рукавами, исполнявший роль заседателя.
И, перелистывая какие-то бумаги:
— Ведь вас зовут X. — ( имя не осталось у меня в памяти),— и вы проживаете на улице Малебранш?
— Да, — ответила женщина.
— Где ваш муж? — продолжал секретарь.
— Я не знаю, — ответила женщина тише, — не знаю.
— Он сражался?
— Не знаю, сударь... Не знаю, — отвечала молодая женщина все тише и тише.
— Словом, вы его не видали эти последние дни?
Молодая женщина чувствовала, что нос все глубже впивается в рану. Прево не сводил с нее взгляда.
— Ну, признавайтесь, признавайтесь, — говорил ceкретарь.
— Я не знаю, — повторяла обвиняемая. — Я не знаю, вернулся ли он.
— Ну же! Скажите прямо, что он дрался, — продолжал тог хихикая.
Прево стряхивал пепел своей сигары.
Молодую женщину увели. Я видел, как она удалялась, конвоируемая солдатами. Пришла моя очередь облокотиться на перила.

В ХВОСТ!


— Это два студента, — сказал человек с трехцветной перевязью, державшийся около нас. — Я видел, что у них было что-то на рукаве. Это мне показалось подозрительным. И потом они, ВИДИМО, перепугались, когда я их остановил.
— Где вы их задержали?—• спросил прево.
— Там, на улице Вожирар, против главного входа.
— Что вы имеете сказать? — продолжал прево. — Почему у вас эта повязка?
— Я врач, — ответил я. — Поэтому у меня и повязка международного общества помощи раненым. Я был врачом уже во время осады.
—• А чьим же врачом являетесь вы теперь? Каких раненых вы лечите?
— Но... всяких, — ответил я несколько смущенный. — Я ухаживал за всеми во время сражения, за солдатами армии и за солдатами Коммуны.
— Вы не состоите врачом в армии?
— Нет... Но...
— Вы оставались в Париже при Коммуне?
— Да...
Прево наклонился к уху заседателя в манжетах. Они, казалось, с минуту совещались. И капитан обратился опять-таки к полицейским :
— Отведите его в хвост!
Двое полицейских подступили ко мне, провели через приемную залу, снова уже полную арестованных. Откуда только их брали? На дому или в соседней зале? Я снова увидал мужчин в блузах, женщин, детей, жандармов и солдат и этих вездесущих людей с трехцветной перевязью на руках, поставщиков великой бойни.


ОЖИДАЮЩИЕ.


Снова очутился я на дворе сената. Было около часу. Суматохи и шума стало еще больше, чем когда я проходил там в первый раз, после нашего ареста. Полураздетые солдаты, офицеры в п¬ходной форме, агенты с перевязью на рукаве, группы неизвестных жалкого вида, расположившиеся то здесь, то там, истощенные лица которых виднелись между ружейными козлами.
Мы свернули налево. Вдруг передо мной предстала незабываемая картина.
24
Между длинной стеной и краем рощи скопилась масса людей, окруженных солдатами.
При нашем приближении ряды разомкнулись и тотчас же сомкнулись за мной.
Это и было то, что прево называл «хвостом».
Я едва успел собраться с мыслями, как мерны м шагом подошел взвод с ружьями на плечах. Четыре пехотинца остановились перед группой, быстро переговорили с конвоем, и я ясно услыхал в двух шагах от себя команду:
— Шестеро, выходите вперед!
Первые шесть человек вышли из рядов, они были сразу окружены солдатами взвода.
— Ну! — прорычал усатый великан, — ваша проклятая коммуна посадила-таки вас в лужу, как говорил ваш «Пер-Дюшен»...
Мне показалось, что человек бросил взгляд на меня... Узнан я, что ли?.. Но нет..
В ту же минуту подошел мой друг А., которого судили после меня. Группа раздалась. А. вошел в нее и стал рядом со мной.
— Эй! Эй!—-закричал полицейский —Раздайтесь. Надо же всем поместиться.
И он разразился хохотом.

РАЗМЫШЛЕНИЯ.

Мысль уйти из этого ада преследовала меня. Обыскать меня не подумали. При мне оставалось несколько сот франков.
Не предложить ли эти деньги?
Но кому? Человеку с перевязью?
Я тотчас же убедился в невозможности привести этот проект в исполнение.
Я толкнул А. локтем, сказал ему несколько слов. Что именно? Я уже не помню. Какие-нибудь последние излияния. Нам было, видимо, суждено умереть обоим. Может быть, друг подле друга, под пулями одного и того же взвода. Какая глупая смерть. В куче, вповалку, и никто не узнает даже моего имени! Ах, в тысячу раз лучше смерть на баррикаде! А то здесь, в Люксембурге...
И я вспоминал этот сад, где так часто прогуливался, музыку, на которую отправлялся по вечерам, старика сторожа, лицо которого как будто только что мелькнуло передо мной и которого я знал уже столько лет.
Полицейские продолжали ругаться. Я заметил, что из отдушин внизу стены вырывались крики, стоны.
Выстрелы вокруг нас раздавались все чаще и чаще.
25
- Ага! Пожарный!—-закричал вдруг полицейский. — Ну, с этим разговор будет недолгий.
Он помолчал и прибавил:
— Мерзавцы! Они подложили бы огонь под весь Париж, если бы им дать волю с их керосиновыми трубами...
Мне оставалось только заткнуть как можно лучше уши и молча ждать смерти, приближавшейся с каждым новым залпом взвода, исполнявшего приговоры.

ЛУЧ НАДЕЖДЫ

Я ждал своей очереди, когда увидел подходившего ко мне сержанта с усиками.
— Что вы здесь делаете? — сказал он резко. — Вы студент? Я так полагаю по вашей повязке...
До сих пор я не замечал заговорившего со мной молодого унтер-офицера. Если я и мог хоть на минуту подумать о бегстве из этого ада, то мысли мои обращались отнюдь не к солдатам. Тем менее к офицерам и к унтер-офицерам, на которых я достаточно насмотрелся за бесконечные часы мучительного ожидания: в небрежно расстегнутых мундирах они болтали и шутили без единого взгляда жалости в сторону этой несчастной толпы, от которой через каждые 10 минут приходилось отделять новую пачку для смерти.
Сержант продолжал:
—• Но почему же вы здесь? Скажите...
Эта настойчивость поразила меня. Я сказал себе, что, может быть, как-никак, тут спасительный канат, за который я смогу ухватиться, только бы он попал мне в руки.
—Что я здесь делаю? — отвечал я. — Да, ей-богу, я и сам этого не знаю.
—Как? Вы этого не знаете... Но, но... Вы, значит, не видите, что происходит? Вы ничего не понимаете...
Я прекрасно понимал. С того момента, как я вышел из залы суда, я знал, что иду на смерть и что из всех окружающих меня, пожалуй, ни один не выйдет живым из этого Люксембургского сада.
—Но, — снова начал сержант, — вы значит не сознаете, что будете расстреляны?

1 С момента вступления версальских войск пожарные, оставшиеся на службе у Коммуны, подвергались жесточайшим преследованиям. Этих несчастных обвиняли в том, что они усиливают пожары, наполняя свои трубы керосином.
26

Потом тише, почти касаясь моего лица, движением руки обведя весь этот страшный «хвост» приговоренных, он сказал:
— Все те, что здесь стоят...
Он указал взглядом на купы деревьев.
— Там, позади...
Потом схватил меня за плечо:
—Идем, идем отсюда.
Я схватил моего друга А. за руку, и таким образом сержант провел или, вернее, протащил нас через весь «хвост».
Остановились мы только уже у последнего ряда. Так прошли мы метров 20. Я подсчитал, что таких несчастных, как я, там было верных 2—3 сотни.
Когда мы перестали наконец двигаться, меня осенила внезапная мысль. Я был в безопасности по крайней мере на несколько часов. Две или три сотни приговоренных будут взяты раньше меня, пойдут и встанут под ружейные дула раньше меня. И я размышлял о том, что украл место в очереди и очистил его для одного бедняги, приблизив тем самым его последний час.
— Теперь, — сказал нам унтер-офицер, — до вечера вы в безопасности. Но вы мне еще не сказали, за что вы были арестованы.

ПЕРЕГОВОРЫ.

—Я ничего об этом не знаю, — отвечал я. — Мы проходилисегодня утром мимо ворот одного дома на улице Вожирар, а когда поравнялись с часовней, то двое людей задержали нас и препроводили сюда. Мы были допрошены одним капитаном. С тех пор мы ждем.
Я набрался храбрости:
— Послушайте-ка, сержант, если мы, по вашим словам, должны быть расстреляны... нет ли все-таки возможности уйти отсюда?
Унтер-офицер поднял голову. Мы разговаривали втроем довольно свободно, после того как отошли на несколько шагов от рокового хвоста.
—Уйти отсюда?.. Если вы студенты, я вижу одно только средство. Пожалуй, я попробую. На котором вы курсе?..
Отвечать пришлось моему другу А. Он действительно бы студентом-медиком. Я уже упоминал, что он теперь служит врачом близ Парижа.
Он назвал своих профессоров.
— Я сам студент-медик, — прервал унтер-офицер. — Я вступил в армию в момент объявления войны и продолжал службу в Версале. Ну-с, я пойду, повидаю главного врача. Расскажу ему, в чем дело. Право, если я смогу вас вырвать отсюда, это будет большая удача. Главное, если бы я задержался, не давайте продвинуть себя вперед... оставайтесь все время в хвосте...
Сержант нас покинул. Мы проводили его глазами, пока он не скрылся за низенькой дверью , которая , как мне показалось, вела в приемный зал, где мы дожидались сегодня утром.


ТРЕВОГА.

Через час он возвратился обратно. Он сразу же подошел к нам.
— Досадно. Не нашел главного врача. Не знаю как быть дальше.
— Не смогли ли бы вы повидать какое-нибудь другое лицо? — сказал я на удачу.
—Пожалуй, — ответил унтер-офицер... — генерала. Он один смог бы рассмотреть это дело.
Но тут я сообразил, что генерал — это наверное Сиссэ. Ну, уж этот, конечно, ничего не сделает. Было совершенно бесполезно идти рассказывать ему наши злоключения. Какое могло быть дело Сиссэ до того, что два бедных студента были изловлены двумя шпиками, отведены в Люксембург и приговорены к расстрелу? И потом где его найти, этого Сиссэ? Впрочем, что касается лично меня, надежды не было никакой. Подробный допрос привел бы только к раскрытию моей настоящей личности.
—Но у нас есть более простой выход, — продолжал унтер-офицер. — Скажите мне еще раз, кто вас арестовал? В котором часу?
—Это были, — объяснил я, — два «господина» в черных сюртуках с трехцветной перевязью на рукавах. Один толстый, большой, черный, курчавый. Другой белокурый, с усами...
—Так они еще здесь! Я только что встретил их в зале суда... Вы уверены, что это именно они?
Я сделал утвердительный жест.
— Отлично, иду туда. Если я вам сделаю оттуда знак, — и он указал мне на угол стены в начале «хвоста», — если я вас позову, подойдите...
И, прежде чем покинуть нас, он понизил голос до шопота:
— А при полицейских говорите мне «ты». Я вам двоюродный брат. Вас схватили случайно. Я вас узнал... Да, тыкайте мне.
Знаете, ведь эти двое господ с перевязью мне не знакомы.
Мы прождали еще добрый час в невероятной тревоге. Повезет ли ему в его миссии? С главным доктором уже сорвалось. Что если оба шпика пошлют его к чёрту?... И я припомнил, как утром один
28

из агентов определил меня, как «хорошую» добычу. Он, этот черный, курчавый, вспомнит, что я его назвал «гражданином»... Он припомнит мне это оскорбление... Потому что для него это было оскорбление и серьезное. Ведь пригрозил же он мне своим сапогом.
Мы все еще ждали. Под конец я уже перестал слышать выстрелы взвода. Между тем они раздавались ужасно близко от нас. Я приподнялся на цыпочки, чтобы взглянуть через головы моих товарищей. О, горестные лица, уже отмеченные печатью смерти. Поникшие головы... Глаза, уже не видящие ничего... Я увидал двор, все еще пестревший красными штанами солдат; а на самой середине двора, с серебрившимися на солнце длинным и волосами на "обнаженной голове, священника, жестокую улыбку которого я никогда не забуду. Чувство возмущения на минуту подступило мне к сердцу.

ВОН ИЗ АДА!

Не в силах оторваться, уставился я взглядом на тот угол стены, за которым, быть может, в эту самую минуту находился сержант, об'ясняя агентам наш арест, пытаясь спасти нас от неминуемого расстрела... И вдруг я увидел нашего унтер-офицера. Взгляд его был обращен на нас. Он сделал несколько шагов. За ним оба наши человека с перевязью. Те самые.
— Эй, вы там! — громко крикнул унтер-офицер, с жестом повелительного призыва, — идите-ка сюда...
Это — «идите-ка сюда» пронизало меня как пуля... Сюда! Вместо того, чтобы возвестить мне свободу, это «идите сюда», брошенное суровым тоном, не было ли для меня предвестником расправы? Потому, что я здесь обманул сержанта. Я не рассказал ему всех подробностей моего ареста, оказанного мне приема, определения данного мне агентом. Я не упомянул также об эпизоде с словом «гражданин»... Что если он переменил мнение? Если, благодаря собранным им дополнительным сведениям, он догадался, что я самый настоящий преступник... Что если он узнал, если он уже знает, кто я такой в действительности... что еще вчера я провел несколько часов после обеда с Риго 1?
— Идите! Идите! Скорее... — кричал он.
Мы отделились от группы, чтобы присоединиться к тройке, которую образовывали во главе вереницы осужденных — сержант Риго (Рауль), член Коммуны, делегат при бывшей префектуре полиции. Генеральный прокурор Коммуны (с 27 апреля). Расстрелян на улице Гэ Люс-
29

и двое полицейских. Все взгляды обратились на нас, взгляды с¬чувствия и зависти. Одни считали, что нас ждет свобода, другие — что расстрел.
Не говоря ни слова, трое людей быстро пересекли двор, направляясь к выходу на улицу Вожирар. Мы последовали за ними. Ни один офицер, ни один из штатских, которые в эти ужасные дни исполняли отвратительную обязанность поставщиков живого мяса для военных судов, не обернулся, чтобы спросить, куда мы идем.
Две минуты спустя после того, как мы оставили «хвост» осужденных, мы очутились на тротуаре улицы Вожирар, на том самом месте, где поутру нас остановили т е двое людей, которые нас теперь сопровождали.


УМИЛЕНИЕ СЫЩИКА.


— Ну! — сказал мне вдруг сержант, — теперь, когда «ты» выбрался, надеюсь, ты уж не сунешь больше носа на улицу, чтобы тебя снова не взяли за шиворот. Да, на этот раз ты-таки удачно выпутался и твой товарищ тоже. А не случись я здесь, вы бы провели скверные четверть часика.
Я вспомнил, что на глазах у агентов я должен разыгрывать роль двоюродного брата.
Не без некоторого усилия ответил я со смехом, который должен б ы л звучать немного фальшиво:
— Да, уж действительно, старина. Ах, дьявольщина, я тебе здорово обязан.
— Да, чёрт возьми! — воскликнул толстый агент с шевелюрой черного пуделя, — бедные ребята! Чёрт, подумать только, что без двоюродного братца вы были бы уже там... Да, чего вы хотите? В такие дни никого не узнаешь! И скольких же мы сцапали за ночь и сегодня.. А все-таки, что бы сказали ваши родители, узнавши об этом?..
И агент приходил в умиление. Неисповедимы глубины человеческого сердца!

Этот человек, который со времени вступления версальских войск, наверное, привел на военный суд, на бойню, не одну сотню неизвестных без малейшего угрызения совести, разжалобился, чуть не плакал над судьбой двух юношей, которых совершенно не знал, родственников, как он думал, сержанта, неизвестного ему даже по имени.
За решетками раздался залп...
—Вы видите, — продолжал человек... — Ах, дети мои, Я все-таки доволен, что вытащили вас отсюда
30

Он готов был обнять меня, этот малый с трехцветной перевязью.
— Да, да, — продолжал он. — Надо нам пойти выпить по ста¬канчику.
— Я только что хотел предложить...
— Нет, нет... платить буду я... До чего я хочу пить... Не имеешь даже времени сходить промочить горло.
Мы вошли, оба агента, сержант, А. и я в винный погребок, который и посейчас существует под вывеской «Комета 1811», на углу улиц Вожирар и Сервандони. О, как впиваюсь я взглядом, когда прохожу мимо, в этот кабачок, который вызывает во мне такие страшные воспоминания! Я ищу глазами круглый столик, за который мы уселись. Снова вижу я перед собой большие ворота здания сената, арестованных, которых вталкивают с грубой бранью конвойные солдаты. И до сих пор стоит в ушах раскатистый смех агента, такого веселого и вместе зловещего.
— Ах, дети мои! До чего же я доволен, что выручил вас оттуда.
Однако, нам надо возвращаться. Идем, мне некогда.,
И, озабоченный, обтирая усы, он побежал в военный суд. Прощаясь, он протянул мне руку. Что за рукопожатие! Я и сейчас еще содрогаюсь при мысли о нем.
Когда он послал нам последний привет, я заметил группу, шедш у ю по тротуару. Трое незнакомых мне мужчин и дама под густой вуалью. Мужчины не оглядывались, но дама под вуалью сделала удивленное движение, привлекшее мое внимание, и я увидел два глаза, блестевших за вуалью. Дама под вуалью — я и сейчас так думаю — была г-жа Сапиа1, вдова батальонного командира, убитого 22 января на площади Городской Ратуши. Несколько дней тому назад, в воскресенье, день вступления версальцев, приглашенный Вальяном 2 к завтраку в министерство народного просвещения, я был ее соседом за столом.
И теперь она встречает меня здесь, между двумя агентами полиции и версальским сержантом и видит, как вся эта компания обменивается рукопожатиями!

УБЕЖИЩЕ.

Мы остались одни, А. и я, с нашим сержантом. Что нам оставалось делать? Или, вернее, что было делать мне, наиболее скомпрометированному?

1 Сапиа (Теодор), командир 146-го батальона национальной гвардии во время осады. Тяжело раненный 22 января на площади Ратуши, умер по Дороге в госпиталь Отель-Дье.
Вальян (Эдуард), член Коммуны (от 8-го округа); делегат по народному просвещению (с 21 апреля). Позже депутат Парижа, Умер в 1915 году.


А., которою в сущности не преследовали, имел некоторые шансы найти приют, переждать пару недель и пробраться к себе в провинцию.
Но я? Сержант этот оставит меня тут на улице...
Что если бы я признался ему во всем? Что обманул его, что я настоящий инсургент? Если бы попросить его отвести меня в верное место?..
Что ж, начнем с того, что завяжем более тесное знакомство. И я решаюсь:
— Послушайте-ка, сержант, не ограничимся же мы этим гренадином, — мы хлебнули в погребке гренадину с сельтерской водой, — вы согласитесь отобедать с нами? Потому что, — прибавил я с насильственным смехом, — ведь у нас с девяти часов утра ничего во рту не было.
Мы направились к Одеону
Сенат и прилегающие улицы походили на обширное поле сражения после победы. Мертвые валялись под открытым небом. Положительно, нельзя было сделать ни одного шага, чтобы не наткнуться на два или три трупа Я насчитал их пять (насколько мне удалось это беглым взглядом) вдоль стены против ресторана Фуайо Во всех окнах виднелись офицеры и солдаты.
Мы вошли в ресторан Мартен на улице Ротру, недалеко от площади Одеона.
Когда мы очутились за столом в отдельном кабинете, я рассказал пораженному сержанту нашу настоящую историю. Сказал ему, каким образом в момент этого разговора я был в не меньшей опасности, чем утром ил и накануне.
— Вы спасли мне шкуру, — говорил я ему, — не захотите же вы теперь отнять ее у меня.
— Нет, — ответил он мне, сперва несколько неуверенно, — нет... Но куда же вы денетесь? Вас ведь могут снова схватить ночью, при обыске.. Не покидайте этого квартала. Если вас опять арестуют, то снова приведут в Люксембург. Тогда спросите меня
И сержант сказал мне свое имя.
Мы покинули ресторан только с наступлением ночи. А. пошел своей дорогой. Сержант проводил меня до дверей дома, в котором я решил укрыться
— Вы! Вы! — сказала дрожа приятельница, у которой я нашел приют — Ах, я уж не думала увидеть вас когда-нибудь..
И приподняв угол оконной занавески, она указала мне на Коллеж-де-Франс, где всю ночь работали военные суды.
— Ах, если б вы могли их видеть отсюда!.. Сегодня утром, когда я вышла, у меня колени подгибались от ужаса... Там, там на углу улицы Монтань-Сент-Женевьев Туда их водят расстреливать Там их сейчас больше пятидесяти.., Что за ужасная ночь!


ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ БОЙНЯ

Через три дня после ужасного четверга 25 мая сержант явился проведать меня. Он вошел с протянутой рукой, сияя улыбкой.
— Итак, обыска у вас не было? А я с минуты на минуту ждал,что вас снова приведут в Люксембург. В военном суде, ей-богу, не зевают.
И он рассказал мне о ночах, проведенных им на дежурстве в приемном зале, который не пустовал ни одной минуты, и куда во всякое время приводили арестованных, захваченных при полицейских налетах.
— Обыски на каждом шагу, — продолжал он. — Весь квартал пройдет через это. Делается это так. Оцепляют группу домов. Затем обыскивают. И тогда берегитесь, если у вас есть что-нибудь подозрительное. Старые гвардейские штаны, кепи, пояс, манерка. При малейшем подозрении вас заставят выйти на улицу. А затем, смотря по настроению командующего офицера или даже солдат... Паф! Паф! к стенке!.. Если офицер славный малый или если он в состоянии сдерживать своих солдат, вас приводят в суд...
— И тогда?
— Тогда? Ну это тоже, как иногда . Или запихивают вас в погреб, где вы ждете до прибытия прево. Или, если народу слишком много, погреба опоражнивают, чтобы освободить место...
— А затем их отводят в Версаль?
— И да и нет. Это тоже зависит от тех, кто там командует. Иногда их отсылают в Военную школу. Я полагаю, что оттуда их направляют в Версаль. В других случаях... в других случаях...

1 Сержант ошибался Те, кого отвели в Военную школу, были расстреляны во дворе самой школы или во дворе старой школы генерального штаба на улице Гренель. Вот, между прочим, один эпизод из этих мрачных дней. Он был мне недавно передач одним другом, родным сыном обер-офицера, командовавшего в 1871 году в Военной школе. Рассказчику в эпоху Коммуны было пятнадцать лет.
«Жена одного местного коммерсанта пришла в слезах требовать своего мужа, арестованного за несколько часов перед тем. Он только что вышел -ответили женщине, когда она явилась на пост, устроенный в старой Школе, служившей главной квартирой. Это была правда. Несчастный только что вышел, но плашмя, в ручной тележке пекаря, с торчащими из-под спущенной покрышки ногами. Кровь текла сквозь щели дна. Человек был расстрелян в саду школы у старой стены, увитой плюшем».
Другой случай, из того же источника, опять-таки имевший место в старой школе генерального штаба на улице Гренель.
«В один из дней майской недели, поутру, женщина, несущая на руках грудного младенца, узнает среди арестованных которых вели на расстрел, своего мужа. Она бросается, хочет заговорить с ним. Удар прикладом отбрасывает ее на край тротуара, а ребенок катится в водосточную канаву».
В дни Коммуны

- Ну?..
- Ну...
И сержант колебался...
- Ну, их ведут в сад, в ту сторону, где бассейн.
Тут сержант рассказал мне во всех подробностях ужасную резню, учиненную военным судом.
Со времени вступления войск расстреливали без передышки. Расстреливали за купами деревьев, зеленая листва которых казалась покрытой каплями крови. Там был простой взвод. По четыре в ряд против стены, против скамьи. И солдаты спокойно отходили, вновь заряжали ружья, проводя ладонью по запылившемуся дулу to оставляя мертвых на месте.
Расстреливали также вокруг большого бассейна, около каменного льва, возвышающегося над каменными лестницами, ведущими к большой аллее Обсерватории, вдоль левой баллюстрады.
- А что же делают со всеми этими мертвецами?
- Всех расстрелянных в четверг, день, когда вы там были,-ответил мне солдат, - убрали в следующую ночь. Были доставлены большие мебельные фургоны. Кажется, всех отвезли на Монпарнасс 2.
Я представил себе ужасную сцену. Груду мертвых, тех, что были расстреляны первыми, раздавленных тяжестью наваленных после них трупов, все это истерзанное, кровоточащее мясо на забрызганной кровью лужайке.
Сержант продолжал свой рассказ. Он описывал подробности бойни место за местом, взвод за взводом.
- И до сих пор расстреливают? - спросил я его.
Сержант уставился на меня удивленными глазами. Было, насколько я припоминаю, утро воскресенья, агония битвы.
- Конечно, - ответил он мне. - И не переставали с тех пор, как мы вошли в Париж. Ах! ничего-то вы не видали. Я лично увидел это в первый раз в Круа-Руж, где мы обходили баррикады низом улицы Ренн. Там расстреляли целую партию, преимущественно офицеров.
Внезапно снизу, под нами раздались крики Сержант подоше.т к окну:
- Вот партия арестованных, - сказал он, не оборачиваясь.- Их ведут, без сомнения, в Люксембург.

1 На этом месте, прислоненный к пьедесталу одного из каменньх львов, был расстрелян утром 28 мая доктор Тони-Муалэн. Его единственным преступлением была принадлежность к муниципалитету 6 го округа (Сен-Сюльпис) в первые дни после 18 марта.
* Монпарнасс-название одного из кладбищ Парижа. (Прим. ред.).
?4


Арестованных, которых вели из Коллеж-де-Франс, было около пятидесяти. Они шли между двумя рядами солдат. Весь этот народ шел ускоренным шагом. Я успел разглядеть обнаженные головы, руки прижатые к телу, лица бледные и убитые. Три женщины шли, держась под руки. Следом шла толпа, испуская яростные крики. И я отчетливо расслышал свирепый возглас:
— На смерть! На смерть! В Люксембург!
— Этак приводят каждые четверть часа, — сказал сержант.
— Но, в таком случае, — заметил я, — в Париже хватают и расстреливают уже не сотнями, а тысячами...
Солдат ничего не ответил.




Tags: МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments