sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ. 7.


МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ. 6.

ЛАРЖИЛЬЕР, РЮО И ГРЕФФ.

Как-то в апреле 1871 года Эмиль Жиффо вздумал еще раз пересмотреть бумаги, найденные в кабинете начальника императорской тайной полиции Лагранжа. (После 4 сентября там уже производились однажды розыски).
Кабинет Лагранжа б ы л расположен в старом флигеле префектуры довольно далеко от бюро делегата Коммуны.
Когда Жиффо вошел в кабинет Лагранжа, камин был еще "полон бумаг, сгоревших почти дотла: это был и знаменитые карточки, при помощи которых можно было разыскать имена агентов. Отделение Т. А. (Тайные Агенты) было совершенно пусто Лагранж скрыл свою публику.
Открыли другие ящики. Там была напихана в беспорядке масса пустяковых бумажек, словно их положили обратно после того, как изъяли самые ценные. Все найденное было отнесено в кабинет Рауля Риго.
Когда их разобрали, нашли несколько писем, в которых узнали, как полагали, почерк Ларжильера. Одно из них была просьба денег, обращенная к Лагранжу.
Риго немедленно подписал приказ о его задержании.

Но где найти Ларжильера? Никаких сведений о нем с 4 сентября не имелось. Знали только, что он проживает в Бельвилле.
Решили поискать в списках национальной гвардии и действительно нашли его имя в списках одной резервной роты 47-го батальона. Рота несла караул в здании министерства финансов.
Когда Жиффо, уполномоченный арестовать Ларжильера, вошел в караульное помещение при министерстве, он увидел Ларжильера, которого знал по прежним встречам в политических собраниях времен Империи: последний, растянувшись на походной койке, спокойно покуривал свою трубку.
Жиффо сделал знак. Ларжильер поднялся. Оба вышли.
— Риго требует тебя в префектуру.
Ларжильер побледнел.
— Зачем?
— Какая-то справка.
Подошли два агента в штатском. Ларжильер понял.
— Опять клевета! — воскликнул он. — Я знаю, что у меня есть враги, которые уже пытались доказать, что я принадлежал к полиции.
Жиффо молчал.
У ворот их ожидал экипаж. Ларжильер сел в него вместе с Жиффо и одним из агентов Другой поместился на козлах
Во время переезда не было произнесено ни одного слова.
По прибытии в префектуру все четверо поднялись в кабинет Риго.
Риго сидел за своим письменны м столом; перед ним лежало развернутое письмо Ларжильера.
— На, прочти, — сказал Риго арестованному — Это, ведь, твой почерк .
Ларжильер не находил слов. Он б ы л бледен, как смерть.
По знаку Риго четыре гвардейца окружили его. Секретарь прихлопнул печать к заранее заготовленному приказу. Ларжильер был отведен в депо для арестованных, а затем в Мазас, откуда он выбыл только в понедельник 22 мая, когда его вместе с прочими заложниками перевели в Ла-Рокетт.
Одновременно с письмом Ларжильера в деловых папках Лагранжа были обнаружены бумаги, которые оказались столь же компрометирующими для Рюо. Был отдан приказ о задержании его; выполнение его опять было возложено на Жиффо.
Рюо жил на Монмартре. Его отыскали таким же способом, как и Ларжильера. Несмотря на свой преклонный возраст, он числился в маршевом батальоне, стоявшем в Клиши.
Когда Жиффо, получив дополнительные сведения в штабе укрепленного района, разыскал его, Рюо находился на баррикаде Аньера, близ типографии Поля Дюпона, построенной вдоль железнодорожного пути.
с Рюо лежал за грудой камней.
Необ'яснимая загадка. Человек, предавший своих товарищей, сражается и не боится рисковать жизнью, появляясь в самых опасных местах.
В префектуре Рюо увидел себя перед лицом Реньяра 2
Реньяр взял одну не подписанную бумагу, которую приписывали Рюо. Он протянул ее последнему, который в ответ только молча пожал плечами.
Перед Рюо положили чистый лист бумаги и предложили написать несколько строк
1. Перед военным судом Гастон Да-Коста дал следующее показание <Производя розыски в префектуре полиции во главе которой стоял тогда де-Кератри, мы (Риго, в то время центрапьный комиссар, и Да-Коста) установили, что Рюо был тайным агентом с 1857 года за плату в 200 франков в месяц. Если бы мы хотели расстрелять его при Коммуне, мы могли бы просто донести на него людям его же батальона и он был бы расстрелян. Риго допрашивал Рюо 16 мая и сказал ему, что его расстреляют на другой же день, если он не сделает разоблачений. На завтра Рюо сделал разоблачения, и дело не получило дальнейшего хода-. («Судебная Газета». Процесс Да-Коста, 28 июня 1872 года)
3 Реньяр (Альбер), доктор медицины, генеральный секретарь префектуры полиции
7*
Рюо заплакал. Реньяр сократил тяжелую сцену. Да-Коста подписал приказ о заключении его под стражу.
Грефф был арестован при обстоятельствах по меньшей мере необычайных. Он шел за гробом одного федерата, которого везли на кладбище Пер-Лашез, с цветком в петлице, когда был узнан, отведен в префектуру полиции, а затем в Мазас.
Когда 22 мая Греффа перевели в Ла-Рокетт, одновременно с Ларжильером и Рюо, Франсуа оставил его при себе в качестве письмоводителя, имея в виду устроить ему побег. Из Мазаса ему удалось уже раз бежать. Фортен, тот самый, который получил от Ферре приказ расстрелять архиепископа, узнав, что Грефф вернулся домой, отправился за ним и водворил его обратно в тюрьму.
Последние усилия Франсуа спасти Греффа от смерти не увенчались, как мы видели, успехом перед угрозами Гуа.


ПО ДОРОГЕ К МЕРИИ БЕЛЬВИЛЛЯ.


Едва только заложники успели переступить порог тюрьмы Ла-Рокетт, как толпа разразилась проклятиями по их адресу.
Колонна не сделала и двух шагов в направлении Пер-Лашез, как уже надо было защищать арестованных от женщин, бросавших в них нечистоты.
Когда свернули за угол бульвара Менильмонган, злоба, клокотавшая в сердцах этой беспорядочной массы бойцов, обезумевших женщин и отчаянных мальчишек, перешла в бешенство.
— Смерть им! Смерть им! — кричали со всех сторон. — Смерть мерзавцам!
Люди проталкивались сквозь ряды конвойных, старались добраться до заложников и ударить их
Конвоиры тщетно выбиваются из сил, чтобы оградить их от ярости толпы. Ж. получает удар дубиной, М.—ружейным прикладом.
На перекрестке Оберкампф, при повороте на шоссе Мениль-монтан, шествие представляет собой уже о д н у грозно рокочущую массу , которая катится вперед под гул криков и лязг оружия. Путь преграждает баррикада.
Добровольцы из отряда Эда, всего около тридцати человек вместе с людьми из взвода Гуа, взятыми поутру из сектора, напрасно пытаются успокоить толпу.
— Я уж думал, что их всех перебьют на месте! — говорил мне впоследствии один из конвойных.
Люди, охранявшие баррикаду, какая-то рота 74-го батальона под командой капитана Даливу, стояли, выстроившись в один ряд.
— Не можешь ли ты дать нам подкрепление^ — спросил Гуа у капитана.
— Я иду с вами, — ответил Даливу.
Увеличенная двумя десятками гвардейцев и одним офицером, колонна двинулась по шоссе. Во всех дверях, во всех окнах виднелись группы любопытных и л и грозно жестикулирующих людей. Изо всех улиц, выходящих на широкую дорогу, притекают толпы мужчин, женщин, детей, удлиняя хвост колонны.
Горнисты, идущие впереди, начинают играть.
Покрывая проклятия и брань, они оглушительно трубят популярный марш времен осады:
Y a la goutte a boire la-bas
Y a la goutte a boire!
В голове колонны идет Гуа в форме полковника федератов.
Сопровождавшие его в Ла-Рокетт одеты простыми гвардейцами, на некоторых кепи с галуном капитана или поручика.
Клавье, комиссар 12-го округа, одет в блузу федерата и опоясан красным шарфом; на голове у него кепи без галуна.
Рядом с ним идет маркитантка, совсем молоденькая брюнетка.
Дальше следуют парижские гвардейцы в форменных куртках, серых холщевых штанах и кепи. Некоторые в фуражках.
За ними десять священников, иезуитов и монахов Пикпуса в рясах.
В хвосте —четверо штатских заложников. Толстый, среднего роста, Ларжильер в зеленой шинели национального гвардейца, бывшей на нем в момент его ареста в караульном помещении министерства финансов. Маленький коренастый Рюо, в светло-голубых плюшевых штанах, синей блузе и красном шерстяном жилете — в костюме каменотеса. Полицейский чиновник Дерест, высокий, корректный, в черном пальто и панталонах.
Рядом с ними, следя за малейшим их движением, один из конвойных, К., с заряженным револьвером в руке, готовый выстрелить в того, кто сделал бы попытку бежать
— В мерию! — кричит один голос.
Колонна достигла угла улицы Пуэбла, разрытой прокладкою новой улицы Пиринеев.
Там собралась густая толпа, привлеченная шумом и криками.
— Смерть им! Расстрелять их!
1 Даливу (Луи), капитан 3 - й роты 74-го батальона федератов. Приговорен к смерти по делу улицы Аксо. Расстрелян в Сатори 24 июля 1872 года.
101
Женщины обезумели от ярости.
—Свиньи! — кричит одна из них, уставившись на группу священников. — Свиньи! Не будете вы больше соблазнять наших дочерей!
По улице Де-Риголь дошли до мерии, бывшей тогда против церкви.
Ранвье 2 стоял на пороге с ружьем на плече. Он издали увидел приближавшуюся колонну.
— Куда вы их ведете? — спросил он у тех, что шли впереди, когда они поравнялись с ним.
—В сектор!
Шествие остановилось всего на несколько минут. Оно пересекло площадь и углубилось в Парижскую улицу, ныне улицу Бельвилля.

ПАРИЖСКАЯ УЛИЦА.

На этой Парижской улице, видевшей прохождение пятидесяти заложников, я нашел живого свидетеля этих жутких минут.
Однажды после полудня я бродил по соседним кварталам в поисках воспоминаний о незабываемых днях, как вдруг заметил бедную лавчонку старьевщика, выходящую на узкий тротуар приблизительно на полдороге от улицы Аксо.
Я подумал, что в этой убогой лавчонке, через распахнутую дверь которой видна была груда старых вещей, должен был витать еще среди вороха бумаг и всяких обломков дух ужасных дней майской недели.
На пороге стояла женщина.
Кто знает? В молодости она могла уже быть здесь и видеть проходящих заложников.
— Нет ли у вас чего-нибудь об осаде, — сказал я, — о Коммуне ? Гравюр, медалей...
Она разложила передо мной папку с каррикатурами того времени...
— Вы были в Париже... во время войны?
— Да, сударь. И я помню это как вчера.
— А при Коммуне?
— Ну-да, при Коммуне, я хочу сказать.
—Значит, вы-таки здесь видели кое-что. Ведь по этой улице проходили заложники, расстрелянные на улице Аксо .
' Буквально гораздо грубее.
1 Ранвье (Габриель), член Коммуны (от 20 го округа1 Член К v e a Общественного Спасения (со 2 мая).
102
Язык лавочницы развязался. Я наводил ее на воспоминания, расспрашивал о сомнительном факте, легенде, слухе, пользуясь случаем выяснить их.
—Никогда я не забуду этого дня, — сказала мне женщина. — В то время мне было лет пятнадцать. Я жила здесь вдвоем с моей матерью, вдовой... Было около пяти часов вечера, когда заложники прошли мимо нас. Все закрыли двери и ставни. Были, знаете ли, предупреждены соседями, узнавшими о прибытии заложников в мерию .. Скоро услыхали мы адскую музыку: звуки рожков, бой барабанов; потом громкие крики и топот, словно целый полк проходил беглым шагом... На углу улицы уже кричали:
- Смерть им!..
Мы слушали, дрожа от ужаса за ставнями... А горнисты трубили, трубили так громко, что стекла чуть не полопались.... Я решилась выглянуть, приоткрыв немного ставни.
Я увидела их шагах в двадцати... Ах, сударь!.. Женщина умолкла, охваченная страшным воспоминанием.
— А была ли впереди маркитантка, — спросил я, — маркитантка верхом на лошади, с белой сеткой на прическе? Вы знаете: так рассказывают.
Она продолжала, не отвечая на мой вопрос:
— Я, как сейчас, вижу всю колонну. Впереди шли жандармы; я видела слезы у них на щеках... Старый, престарый священник. Потом разные люди: офицеры Коммуны; люд и в таких костюмах, каких я никогда не видывала; женщины с ружьями, дети, тоже вооруженные; женщины, одетые в мужское платье, в форму национальных гвардейцев..,
Я счел момент подходящим, чтобы снова заговорить о маркитантке, знаменитой маркитантке верхом на лошади, о которой упоминается во всех рассказах..
Женщина углубилась в свои воспоминания.
— Нет. Я не помню... Я никого не вижу верхом... Нет... Но я вижу... вот, как сейчас вас, вижу долговязого парня, кричавшего: «Уберите ваши головы, и л и я буду стрелять!» Сами посудите, закрыла ли я после этого ставни... С четверть часа еще я слышала крики, звуки рожков... Люди бежали вслед за толпой... Вечером нам сказали, что все они были расстреляны в Венсенском предместьи.
УЛИЦА АКСО.
Когда заложники прибыли на улицу Аксо, было шесть часов.
— Стройся в ряд! — крикнул Гуа.
Дисциплинированные, как на параде, молча вытянулись в линию парижские гвардейцы, и среди них, превосходя всех своим ростом, бригадир с приколотой к груди военной медалью...
Заложники были выстроены по шоссе, в том месте, где улица Аксо, которая, начиная с Парижской улицы, идет в город и теперь спускается к улице Боррего
В одном из окон маленького домика, против входа в сектор, виднелась группа людей, среди них два члена Коммуны с красными шарфами на штатских костюмах
Заложники ждали.
Один из офицеров, от самой тюрьмы шедший во главе колонны, обернулся к окну, в котором стояли два члена Коммуны, и обнаженной саблей сделал знак, что хочет говорить.
Едва поднял он свою саблю, как в этой беспорядочной и шумной толпе воцарилось молчание.
Взоры всех обратились к окну
Офицер говорил.
Он обращался к Эду, стоявшему там в мягкой шляпе своих Питомцев Коммуны.
— Вот, — сказал офицер, указывая на группу пленников, —¬заложники, которых мы взяли в Ла-Рокетт.. Куда их вести?
—Ты сам привел их сюда, — сухо ответил Эд, как и утром, снова отклоняя ужасную ответственность — Мне нечего приказывать тебе
—Тогда направо кругом. Марш! •— крикнул офицер
Направо кругом, —это был вход в сектор.
Один из людей открыл решетку, за которой начиналась длинная и узкая аллея.
Минут через пять заложники оказались загнанными в пустырь, окруженный одноэтажным строением с колоколенкой и деревянным балконом внизу.
В нескольких шагах от него виднелась зеленая листва сада, за которой чернела высокая стена.
Дело не обошлось без инцидентов. Какой-то человек атлетического сложения, стоя спиной к решетке, осыпал пленников бранью и ударами. Этот факт передавал мне бывший при этом Авриаль.
В то время, как заложники входили в сектор по аллее, толпа со своей стороны наводняла сад.
Что-то подсказывало этой толпе, доведенной поражением до отчаяния, что сейчас разыграется страшная месть, и что у подножия той стены, которую она рассматривает с самого прибытия колонны, заложники будут расстреляны

СТЕНА.

За четверть часа до казни три человека, — член Коммуны Авриаль и два журналиста Лиссагарэ 1 и Альфонс Эмбер 2 — находились в зале первого этажа маленького кабачка—кабачка «Де-бен»—в доме № 78 по улице Аксо, расположенного против одного из углов рокового сада, угла улицы Боррего.
Один из них приподнял занавеску и увидел сад, переполненный вооруженными людьми.
На улице раздавались яростные крики женщин.
— Молчите, распутицы, — прикрикнул на них Эдуард Рулье 3,ветеран июньских и декабрьских дней, — завтра вы, пожалуй, то же сделаете с нами!
С момента прибытия колонны те несколько членов Коммуны, которые находились в это время на улице Аксо, всячески пытались помешать расправе.
Курне 4 надевает свой красный шарф, хочет говорить. Его голос заглушают. Ему грозят.
Варлен 5 делает нечеловеческие усилия. Он предлагает своим коллегам и нескольким друзьям броситься в самую гущу толпы, в сад.
— Нет, — возражает Рулье, — не надо, чтобы потом говорили, что там были члены Коммуны.
Прислонившись к стене сада, Валлэс агитирует в одной группе Возле него А н р и Фортюне" в штатском, Алявуан ', Арнольд8'
'1.Лиссагарэ (Ипполит), журналист. Во время Коммуны был главным редактором газет «Действие» («L'Action») и «Народный Трибун» ( Le Tribun de Peilple»).
2. Эмбер (Альфонс), журналист, один из трех редакторов газеты «ПерДюшен» («Le Рёге Duchene»).
3. Рулье (Эдуард), сапожник, член комиссии труда и обмена (с 5 апреля)"
4. Курне (Фредерик), сложивший свои полномочия депутат Национального Собрания, член Коммуны (от 15-го округа), делегат Ведомства Общественной Безопасности (с 25 апреля).
5. Варлен (Эжен), член Коммуны (от 6-го округа), член комиссии финансов (с 30 марта), причисленный к военной комиссии (6 мая). Расстрелян без суда на улицах Парижа 28 мая 1871 года
6. Фортюне (Анри) член Коммуны (от 10-го округа).
7. Алявуач (Андрэ), член Центрального Комитета, управляющий национальной типографией.
8. Арнольд (Жорж), член Коммуны (от 18-го округа) и один из основателей Центрального Комитета.

— Однако! — говорит Арнольд Алявуану, — не для этого же создавали мы Центральный Комитет!
Тем временем заложников прижали к решетке сектора.
Алявуан бросается, чтобы загородить вход. Он натыкается на федерата с седой бородой, который, встав перед ним, преграждает ему путь.
— Вот уж неделя как наших расстреливают пачками! — кричит старый боец, — а вы хотите, чтобы мы щадили этих людей!
И, вынув револьвер, он направил его на Алявуана. Улица Аксо представляет в этот момент потрясающее зрелище. Когда утихают крики толпы, доносится пальба происходящег о невдалеке боя. Тут же рядом люди бегут к воротам крепостной стены, чтобы прорваться сквозь линии прусских войск.
Какая насмешка! Сливаясь со свистом пуль и взрывами снарядов, доносятся звуки вальса, исполняемого в нескольких метрах от вала немецким военным оркестром!
Заложники вошли в сектор. Всякая дальнейшая попытка спасти их от смерти напрасна. Тем, кого возмущает эта ненужная бойня, остается только снова броситься в бой и бежать подальше.
Алявуан, узнавший в толпе несколько человек из своего четвертого округа, чертит мелом на ставнях какой-то лавчонки слова: «Четвертый легион». Несколько вооруженных людей, принадлежащих к местным батальонам, собираются туда, чтобы направиться к баррикадам, окружающим Бютт-Шомон.
Варлен снова принимается подписывать приказы, выдавать боны и деньги для реквизиций. Внешне он спокоен.
Вдруг раздаются выстрелы.
— Я никогда не забуду этой жуткой минуты, — рассказывал мне Альфонс Эмбер, один из трех названных выше друзей,— никто из нас не решался подняться, чтобы подойти к окну... Вошла хозяйка, неся блюдо, которое мы ей заказали,—тушеного кролика. Она остановилась бледная, как смерть. Глаза ее были мокры от слез. Она поспешно поставила на стол блюдо, которое тряслось в ее дрожащих руках, закрыла лицо и зарыдала... Выстрелы продолжались. Мы сидели без движения, онемевшие, подавленные... Наконец, мы услыхали только глухой шум, подобный топоту обращенного в бегство отряда... Когда мы вышли, садовая калитка была отперта. Я подошел к решетке забора, идущего вдоль улицы Боррего, и увидел поломанные кустарники и истоптанную почву. Казалось, здесь пронесся опустошительный ураган... У подножия стены чернела страшная груда, наполовину уже окутанная тьмою. Это была груда трупов.
БОЙНЯ.
Позднее я узнал все подробности бойни.
Одно из действующих лиц драмы, сопровождавших колонну к месту казни, дало мне детальное описание кровавой сцены на том самом месте, где она разыгралась.
Влево, на расстоянии нескольких метров от высокой стены, стоял капитан Даливу с обнаженной саблей в руках, с трудом сдерживая толпу.
Ружья уже б ы л и взяты на прицел
—Стойте! — кричит Даливу, — не стреляйте пока! Ждите моей команды!
Направо от стены, в проходе, соединяющем сад с двором сектора, сквозь ветви деревьев, виднеются панталоны парижских гвардейцев и рясы священников.
Гвардейцы стоят в нескольких шагах от стены. Их десять. К., один из тех, кто вел колонну, находится тут же. Он указывает пальцем на стену.
Гвардейцы молча выходят вперед и становятся в ряд лицом к толпе.
— Лицом к стене! — кричит Гуа.
— Ни за что! — отвечает один бригадир.
Но толпа слишком долго ждала. Ружья берутся на прицел. Раздается сто одновременных выстрелов. Десять заложников падают.
Не успели они пасть, как им на смену выталкивают новых десять.
Стреляют из всех углов сада, наугад, без всякой команды.
Стрельба до того беспорядочна, что стреляющие сами оказываются ранены. Рядом с Ж. одному человеку задело ухо, у другого оторван большой палец.
Один заложник, раненый первыми выстрелами, приподнимается. Новый залп сваливает его с ног .
— Их подстреливали, как кроликов, — рассказывал мне один из участников расправы, стоя перед знаменитой стеной и указывая на роковой угол, откуда выводили на казнь заложников.
После военных очередь пришла за священниками.
Последними были расстреляны четверо штатских заложников.
Когда все было кончено и груда больше не шевелилась, Питомцы Коммуны, во время стрельбы стоявшие в первом ряду, вскинули ружья на плечо и покинули сад ..

107
Толпа ушла обратно к мерии, затихшая, словно уже преследуемая угрызениями совести и сознанием ответственности за кровавую расправу.
—Я оставался там одним из последних, — сказал сопровождавший меня приятель, — и продолжал стоять на выступе рядом с Даливу... Я был словно пригвожден к месту. Вдруг я спрыгнул вниз и остановился только уже на улице... Там я взглянул на свой мундир: он был весь в крови и забрызган кусочками мозга.
Я взглянул на старого бойца.
— А не преследует ли вас иногда мысль об этом? — спросил я его.
—С чего!.. Это же не преступление... Это акт революционного правосудия, как в аббатстве…

ПОДСЧЕТ МЕРТВЫХ.

За опустевшей оградой остались двое, Гуа и другой офицер, К. Начинало темнеть. Небо было дождливое.
•— Никого больше! — сказал Гуа. — Да! теперь им страшно, трусам! Ни один не посмеет вернуться сюда!
Зрелище действительно было ужасное. Груда мертвых у подножия стены на багровой от крови земле! Гуа вынул из кармана сложенный лист бумаги, который он медленно развернул и положил на край выступа... Это был список пятидесяти заложников, взятых им в Ла-Рокет.
Оба офицера подошли к груде тел и стали приподнимать их, словно стараясь узнать и установить их личность.
—• Мы искали трех шпиков, — говорил мне К. — И они действительно были тут! Мы узнали также рослого бригадира, изуродованного, с вывалившимся из орбиты глазом. Честное слово, он держал себя молодцом, и это единственный, о котором я пожалел, что ему не удалось удрать!
Когда мертвых вытянули в ряд, их пересчитали...
— Пятьдесят один!.. Ты-то хорошенько считал?
— Да, пятьдесят один.
—• Странно!.. В моем списке значится только пятьдесят... И они вновь пересчитали мертвых, одного за другим, боясь опять ошибиться.
1 Тюрьма Аббатства (Prison de l'Abbaye)—духовная тюрьма, а со времени революции место заключения политических преступников. Здесь начались так называемые «сентябрьские убийства» 1792 года (народная расправа с сидевшими в тюрьмах бывшими дворянами и попами, вызванная опасением роялистского восстания в Париже, в виду неудач на фронте и приближения прусской армии к городу—сердцу революции). (Прим. ред.).
108
Вот, считай, — сказал Гуа, — десять попов... четверо полицейских... тридцать шесть военных... Это составляет только пятьдесят... .
Он снова взял свой список и еще раз пересчитал его.
— Положительно, есть один лишний!

КТО ЭТОТ ЛИШНИЙ?

Оба друга переглянулись.
Вдруг К. вспомнил.
Во время стрельбы, когда он смотрел на казнь, из-за угла беседки, направо от стены, высокий человек-зритель, неизвестно зачем и откуда появившийся в двух шагах от падавших заложников, — крикнул:
— Это низость!
Не успел он закрыть рот, как ружейное дуло опустилось на плечо К. и сделанный в упор выстрел раздробил человеку голову. Два шага отделяли эту новую жертву от общей груды тел. Ее толкнули туда ногой. Это и был пятьдесят первый труп, труп неизвестного..
— Он был одет, — рассказывал мне К., — в костюм модного тогда зеленовато-рыжего цвета. У него была военная выправка. Он производил впечатление переодетого жандарма.
Этот пятьдесят первый, трагический конец которого удлинил список казненных, нашел себе товарища по несчастью..
Посреди сада, около бассейна, забитого в тот момент щебнем, валялся другой труп, одетый в блузу федерата.
Каким образом застигла его смерть?
От случайного ли выстрела, в тот момент, когда целились в заложников, «словно в кроликов на лужайке», или же при обстоятельствах, подобных тем, которые стоили жизни человеку в зеленоватом костюме?
К огда итог мертвых был окончательно установлен, Гуа и К. покинули зловещий сад.
Они переночевали в меблированных комнатах по соседству. К., уже два дня как раненый в ногу, едва ходил. На рассвете Гуа пришел за ним.
— Не вернуться ли нам в Ла-Рокетт? — предложил он.
Но К. молча указал на свою беспомощно болтавшуюся ногу.
Они спустились обратно к мерии Бельвйлля.
В этот день, суббота 27 мая, охваченные ужасом при мысли о приближении неприятеля, опасаясь жестоких репрессий со стороны победителей, которые должны были наткнуться на эту гору трупов, местные жители решили скрыть преступление хоть на несколько дней и бросили мертвых в ров, вырытый у подножья стены.
Яму 1 прикрыли досками и землею.
Только отвратительный запах, распространявшийся от этой ямы, помог обнаружить мертвых.

ПЕРЕД СУДЬЯМИ

Семь смертных приговоров были вынесены шестым военным судом, разбиравшим дело улицы Аксо.
То были: Франсуа, отказавшийся выдать заложников, Даливу, один из тех, кто командовал при расстреле; Бено 2, который даже не присутствовал при этом и которого погубило показание одного из его бывших офицеров, Виктора-Клемана Тома, родного племянника расстрелянного на Монмартре генерала; Сент-Омер, присутствовавший при казни, но никакого участия в ней не принимавший, и три молоденьких двадцатилетних солдатика—Обри, Труве и Расин, все преступление которых заключалось в том, что 18 марта они дезертировали и вступили в ряды федератов.
Никто из действительных инициаторов казни не подвергся преследованию. Их имена не были даже произнесены на процессе, кроме разве Гуа, названного в последнем заседании3...
Когда, зная истину, перечитываешь судебные отчеты, трудно отделаться от чувства невольного ужаса.
Как! Столько показаний, допросов и свидетелей, и ни одного зерна истины!..
Франсуа был расстрелян в Сатори 24 июля 1872 года одновременно с Даливу, Обри и Сент-Омером. Бено должен был ждать еще шесть месяцев, прежде чем стать к столбу смерти 23 января 1873 года.
Труве и Расин были счастливее, чем их товарищ Обри, и дождались того, что смертная казнь была заменена им пожизненными
1. Эта яма не была выгребной ямой, как писали потом; она была вырыта для того, чтобы служить таковою впоследствии. Работы были прерваны осадой и она осталась незаконченной.
3 Бено (Виктор), командир 1 - го полка Бержере. Приговорен к смерти по делу улицы Аксо. Расстрелян в Сатори 23 января 1873 года.
3 В заседании 21 марта 1872 года Франсуа поднимается и делает следующее сообщение: 'Во время судебного разбирательства мне неоднократно задавали вопрос об имени офицера, командовавшего взводом, пришедшим в Ла-Рокетт за заложниками. Ни я, ни прочие обвиняемые не назвали его. Если я считал долгом молчать об этом во время процесса, то думаю, что не имею причин делать это теперь, когда суд готовится произнести свой приговор Итак, знайте, офицер, который командовал взводом был майор Гуа»
110
каторжными работами. Один из наших друзей познакомился с ними на Каледонской каторге на острове Ну.
Гуа, Клавье, Либертон умерли. Те, кого мы могли обозначить здесь только инициалами, еще живы…


СЕНТ-ОМЕР.

Бедняга Сент-Омер заслуживает особого упоминания.
Вся вина его состояла в том, что он, подобно многим другим, присутствовал при казни пятидесяти заложников.
На него донесли. Он был арестован и посажен в версальскую тюрьму Шантье, где с ним познакомился один из наших товарищей, обвиненный в превышении власти, за что поплатился пятью годами тюремного заключения, — завидная доля в те времена, когда всякого подстерегала каторга.
«— Сент-Омер,—рассказывал нам его старый товарищ,—был человек лет сорока пяти, с наружностью Дон-Кихота. Он был родной сын знаменитого Сент-Омера, профессора калиграфии, приятеля Брара... Сент-Омер ( сын ) б ы л коммерсантом на острове Куба, но в первые же дни войны вернулся во Францию..
«В качестве национального гвардейца, Сент-Омер сражался при Шампаньи и при Бюзенвале, где был отмечен в приказе по своему батальону.
«Когда его привлекли по делу улицы Аксо, куда он сопровождал людей своей роты, — он был в то время капитаном, — он встревожился. Все мы в глубине души были уверены, что он будет оправдан, раз против него не могли выставить никакого обвинения. И мы, не стесняясь, стращали его, не думая о возможности рокового исхода.
«— Омер, — говорил я ему, шутки ради, опуская частицу Сент, — Омер, ты умрешь на Саторийском полигоне!
«Лицо Сент-Омера расплывалось в широкую улыбку...
«— Меня под расстрел! — гремел он. — Но каким образом могли бы меня осудить? Ведь у меня не было в руках никакого другого оружия, кроме тросточки!»
Бедный Омер!




27 мая в 1871 году версальцы (немцы) расстреляли парижских коммунаров у северо-восточной стены кладбища Пер-Лашез (Париж). 28 мая Парижская Коммуна была подавлена.

МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ. 8.


Tags: МАКСИМ ВИЛЬОМ В ДНИ КОММУНЫ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments