sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Category:

В эпоху "красных свадеб"



http://samogon.livejournal.com/2020522.html


В ЭПОХУ «КРАСНЫХ СВАДЕБ»


«Без черемухи» - так назывался рассказ Пантелеймона Романова, ставший настоящей литературной сенсацией молодой советской литературы. Это было наиболее известное произведение среди целого ряда рассказов, повестей и романов, посвященных той же теме, что и рассказ «Без черемухи».

Об этих вызвавших острую полемику в молодежной среде произведениях писал некий анонимный автор на страницах газеты «Ленинградский студент»: «Растет и формируется новый человек. Этого до сих пор не замечают некоторые «бытописатели студенчества», которые до сих пор пробавляются падалью полового вопроса и свои собственные сексуальные переживания выдают за студенческий быт»[1].

Произведения эти, о которых речь пойдет ниже, не только прикоснулись к «падали полового вопроса», они заострили перед советским читателем достаточно серьезные политические вопросы – проблемы формирования «нового человека», создания новой «пролетарской» нравственности, опасности «мещанства» в советском обществе. Как круги на воде от брошенного камня, вокруг произведений, затрагивающих тему любви «без черемухи», расходились все шире волны общественного внимания, недовольства, чувства опасности…Можно с полным основанием констатировать, что «Содружество» Ильи Рудина, «Собачий переулок» Льва Гумилевского, «Без черемухи» Пантелеймона Романова, «Луна с правой стороны» Сергея Малашкина немедленно приобрели политическое значение как произведения, беспощадно вскрывавшие социальные пороки.

Главный герой романа Ильи Рудина «Содружество» фронтовик Дорош, «ревнивый и страстный коммунист, презрительный и беспощадный ревизор»[2], поступив на рабфак университета, испытывает «ни с чем не сравнимый страх перед университетом»[3], боится, что учеба способна «растворить первобытный чистый огонь классового чутья»[4]. Он всю жизнь прожил с мыслью, что науки являются достоянием привилегированного класса, а пролетарий, овладевая наукой, которую создавала буржуазия на протяжении веков, становится обуржуазившимся. Еще в детстве начал Дорош учить геометрию только лишь потому, что его уязвил сынок инженера, гимназист, который «чертил теоремы, казавшиеся…его однолеткам таинственной мудростью»[5]. Дорош со своим приятелем Ванькой Синевским начинают зубрить геометрию, чтобы «заткнуть глотку гимназическому сверкуну»[6].

Но в учении они повели себя совершенно по-разному: «начал Ванька набираться книжной мудростью, скоблить себя, интеллигентничать, усвоил некоторые повадки гимназиста»[7]. Дорош счел, что дружок предал его, и побил обоих – и Ваньку, и гимназиста – «крепко бил, сладко»[8].

«С тех пор, - думает Дорош, - у меня осталось чувство опасения за представителей рабочего класса, которые в вузах и рабфаках могут перекнижиться, подменить свою рабочую основу»[9]. Соперничество между Дорошем и Синевским вновь вспыхнуло, когда судьба свела их в коммуне «Задруга». Перед студентами, не знавшими сражений Гражданской войны, Дорош чувствует себя неуверенно, изо всех сил старается не отстать в учебе от них, не испытывающих «боязливой настороженности перед математической формулой»[10]. Им, людям мирного времени, не понять его, живущего словно бы все еще в эпоху революции. О студенческой среде тех лет один из рабфаковцев опубликовал такие строки:
И звенит на диспутах и спорах
В университетских коридорах
Наш горячий пролетарский смех[11].

Дорош работал в ЧК и с гордостью рассказывает, что ему приходилось расстреливать людей. Друзья советуют Дорошу «полечить психостению – неврастеническое наследство фронта»[12]. Когда начался НЭП и многим революционерам стало казаться, что дело революции предано, Дорош, отчаявшись, пытался покончить с собой. Он остался жив, но носит в себе пулю, которая является причиной часто повторяющихся припадков. Дорош не хочет избавляться от пули, он хранит ее в своем теле, как память о своем малодушии, и страданиями пытается искупить трусливую попытку уйти из жизни. Вынуть пулю – значит дать самому себе прощение. Не является случайным то обстоятельство, что основателя коммуны Дороша Илья Рудин изобразил безобразным, психически нездоровым горбуном, который и в общении так же неприятен, как внешне.

Студенческая коммуна «Задруга» представляла собой «небольшой кружок приятелей, объединенных не только общими академическими интересами, но и правилами внутреннего распорядка»[13]. Весьма примечательное определение. С одной стороны «академические интересы», с другой – «внутренний распорядок», но ни слова об общих интересах, товариществе, привязанности, дружбе. Коммунары разработали своеобразное определение «экономической дружбы», дружбы как «рационализации борьбы».[14]

Описание повседневной жизни коммуны показывает, что ничего этого действительно нет в помине. Дорош так характеризует основное содержание коммунарской жизни: «Мы живем не для выгоды, а для удовлетворения гуртовой жизни. Человек одинокий легко портится, в гурте же он воспитывает чувство множественности»[15].

В коммуну «Задруга» объединились люди, духовно чуждые другу. Причем если по отдельности они могут вызвать симпатию и сочувствие, то, взятые в целом, производят отталкивающее впечатление, уродливая форма организация жизни накладывает отпечаток этого уродства на каждого члена странного коллектива или «гурта».

В центре внимания Ильи Рудина – осуществление социального эксперимента (воспитание «чувства множественности») , проводимого несколькими молодыми людьми, которые добровольно поставили себя в условия, не приносящие никому из них ни покоя, ни радости. Автор пытается понять, что же удерживает этих людей в коммуне, почему они не разбегаются от этой, в сущности, кошмарной жизни.

Коммунары «Задруги» ведут коллективный дневник, в котором записывают все свои самые тайные, самые сокровенные мысли, поступки, или, что тоже возможно, лишь имитируют друг перед другом откровенность, приписывая себе те постыдные поступки, которых на самом деле не совершали. Они словно бы стремятся превзойти друг другу в степени открытости, в саморазоблачении, доходящем до какого-то самобичевания, добровольного унижения. Кроме того, коммунары не только исповедуются друг перед другом, но и устраивают взаимные обыски. Подразумевается, что коммунары должны знать друг о друге все без исключения, даже самые сокровенные подробности жизни, которые неприлично выставлять на всеобщее обозрения; однако для членов «Задруги» не должно существовать вещей, лежащих за гранью приличия. Открыв чемодан Синевского, они обнаруживают накрахмаленные воротнички, щегольские галстуки, флакон духов, пилку для ногтей. «Эстет поганый!»- презрительно бросает Синевскому Дорош[16] так, будто тот уличен в чем-то действительно крайне постыдном.

Это саморазоблачение коммунаров – отнюдь не фантазия Ильи Рудина, во многих источниках мы можем найти свидетельства подобных публичных отчетов комсомольцев перед коллективом о своей личной жизни. Так в Ленинграде комсомольцы Ветеринарного института в 1924 году ввели практику проведения «коммунальных бань», т.е. отчета каждого комсомольца о своей личной жизни: «тут и половой вопрос, тут и выпивка»[17]. После «доклада» происходили «прения», комсомольцам задавались самые интимные вопросы, требовавшие чистосердечного и исчерпывающего ответа. Само слово «баня» указывало на то, что происходило как бы публичное обнажение каждого человека. Саморазоблачения в советской пропаганте именовались «самокритикой». «Организовываем веселый час самокритики…»- сообщала новости коммуны газета «Основа» ленинградской фабрики «Рабочий»[18]. О.Комова, коммунарка Ленинградского Педагогического института им. А.И.Герцена, вспоминала стенгазету, в которой «прямо, начистоту писали мы о своих коммунарах»[19].

«Одна из форм воздействия – личные «отчеты», - отмечает В.Лейзерович, описывая Мокринскую коммуну в Москве, - но отчеты эти особенные: в них рассказывается все – об учебе, о работе, о настроениях и планах. Затем взаимная критика, обсуждение…»[20] Коммунар исповедовался перед коллективом, словно бы повторяя христианский институт исповеди священнику, после чего получал «отпущение грехов». Подразумевалось, что коллектив имеет право на полную, исчерпывающую информацию о каждом коммунаре, и утайка чего-либо могло восприниматься как признак неблагонадежности. Публичные исповеди коммунаров делали каждого члена коммуны беззащитным перед коллективом, давали возможность коллективу манипулировать личностью. По мнению советолога Романа Редлиха, критика и самокритика сталинского СССР «никогда не направлена на искоренение того или иного положения вещей, но всегда имеет целью разыскать…всегда мнимого виновника и сделать его жертвой критики, на которую, однако, жертва может отвечать только самокритикой», и критика, по сути, это «форма открытого доноса, узаконенный самосуд, расправа над беззащитным, ибо нападение всегда производится в плоскости чистейших фикций и не допускает никаких возражений по существу»[21].

В разговоре с Лизой коммунар Скорик излагает свою теорию: «Стыд – это только условный рефлекс. Ну, разве твои плечи отличаются чем-нибудь от моих, а ведь ты прячешь их тщательно. Если бы ты их не прятала – я бы привык. Товарищи ведь мы, а не черти сладострастные»[22]. Коммунар Синевский идет еще дальше в размышления о женской стыдливости: «Девичий стыд, воспетый некогда поэтами,- наследственных страх перед нападающими самцами. […] …товарищества с мужчиной можно достигнуть лишь переступив через стыдливость. […] на женщине нужно сыграть, чтобы разбудить в ней целый ряд инстинктов, ведущих к освобождению. Стыдливость и девственность – первое препятствие к эмансипации»[23]. «…свободная женщина не имеет тайн»[24],- утверждает Синевский. Эмансипированная студентка Зоя Мисник («женщина с бедрами роженицы и грудью физкультурницы»[25]) без лишних церемоний предлагает Дорошу: «Пойдем спать!»[26].

Появление Лизы в коммуне, в мужском коллективе, приводит к изменению отношений между коммунарами. Для коммуны появление Лизы становится главным испытанием на жизнеспособность. Скорик подсматривает за Лизой в замочную скважину, думая: «Попробуй-ка установить дружбу с девочкой, которую видел голой»[27]. Коммунаром Молодецким с момента появления Лизы в коммуне овладела «законно-гнойная мысль, что, может, Лиза станет наконец общей любовницей»[28]. Всем коммунарам очевидно, что между ними и Лизой не могут установиться любовные отношения, всем очевидны противоестественность и позорность этого. Но как строить «товарищеские» отношения с нею, тоже непонятно. Лиза тайком уходит из коммуны, оставив записку: «Я перед вами виновата, но я не могу победить в себе стыда и страха. Простите меня»[29]. Но все же девушка приходит назад в «Задругу», перебарывает свой страх и первым делом после возвращения демонстративно уничтожает крюки на дверях комнат – отныне все двери в коммуне должны быть всегда отперты. «Эти крючки мы должны были бы отправить в музей, как экспонат победы на фронте дружбы»,- замечает Дорош[30].

Синевский начинает «воспитание» Лизы, чтобы сделать ее «свободной», «независимой» женщиной. «Ты должна потерять стыд тела. Ну, например, не стесняться и быть обнаженной»[31].

«Уроки» Синевского кончаются тем, что он подсыпал Лизе снотворного и изнасиловал ее. Лиза в отчаянии пытается покончить с собой, бросившись в реку, но из-за мелководья она лишь расшибла голову.

Узнав о случившемся, Дорош застрелил Синевского – это было не столько месть за Лизу, сколько конечная точка в их давнем соперничестве.

В тот момент, когда Дорош свел счеты с Синевским, ухажер Лизы шофер Василий, тоже из мести, поджигает флигель, в котором находится ненавистная коммуна. Дорош отказывается от возможности спастись и добровольно обрекает себя на смерть в огне, сгорает заживо вместе с трупом убитого им недруга. «Назавтра резгребли балки и нашли остатки сгоревших Синевского и Дороша – черные косточки. Еще через день их похоронили, закопав в одной могиле»[32].

Тема сексуального насилия, учиненного циничным самцом над чувственной женщиной, рождает ассоциации с «Морской болезнью» А.Куприна – рассказом, в котором также имеет место проблематика любви «без черемухи».

Этот рассказ Куприна В.Воровский назвал «золочением гнилых орехов»[33], а по мнению современного критика Никиты Елисеева, «Морская болезнь» Куприна - это «едва ли не гимн изнасилованию как единственно возможной формы половой любви»[34]. Герой «Морской болезни», помощник капитана, красавец-грек обманом заманил героиню-социалистку Елену в свою каюту, а потом «грубо, с нескрываемым отвращением низменного, пресытившегося человека»[35] выгнал прочь. У изнасилованной женщины осталось чувство, будто «не люди, а какое-то высшее, всемогущее злобное и насмешливое существо вдруг нелепо взяло и опоганило ее тело, осквернило ее мысли, сломало ее гордость и навеки лишило ее спокойной, доверчивой радости жизни»[36].

Образ революции и гражданской войны как стихии, которая, в числе прочего, приводит к полнейшей сексуальной вседозволенности, присутствует лишь в тех текстах, которые в истории советской литературы объявлялись ошибочными и клеветническими. «Правильное», с точки зрения советской пропаганды, раскрытие темы отношений мужчины и женщины в условиях революционной смуты содержалось в «Гадюке» Алексея Толстого (1928 г). В этом произведении совершенно очевидна идеологическая заданность. Оказавшаяся в эскадроне кавалериста Емельянова Ольга Зотова считалась женой командира, но «она не была ему женой. Никто бы не поверил…узнай, что Зотова – девица. Считаться женой было понятнее и проще: никто ее не лапал…и Зотова была для всех только братишкой»[37]. В той фронтовой атмосфере, которая описана Толстым, сексуальное насилие просто исключено, отношения Емельянова с Зотовой столь же целомудренны, сколь и отношения ее со всеми другими красноармейцами. Все будто бы видят в ней не женщину, а «братишку». Тем самым Алексей Толстой подчеркивает, что все утверждения, будто революция отменила морально-нравственные запреты, - миф. Красноармейцы сражаются за новую жизнь, несут светлые идеалы. Революция жестока, но чиста и благородна, как и непорочны отношения Зотовой и Емельянова.

Сергей Малашкин в повести «Луна с правой стороны» обращается к судьбе комсомолки Татьяны Аристарховой, дочери кулака, которая уходит из отцовского дома, создает комсомольскую организацию в селе, работает секретарем в комбеде, где она сколачивала «боевые отряды», чтобы «драться с восставшими кулаками»[38]. Потом ее послали учиться в Москву, где Таня работает в ячейке университета. В Москве искренняя, простая деревенская девушка «попала в обывательское болото, которое сверху красно, как редиска, а внутри трухляво и вонюче»[39]. «…за мной много ухаживало ребят, а когда я не отвечала на эти ухаживания взаимностью, меня стали публично называть мещанкой»,- пишет Татьяна в дневнике[40].

Наконец она преодолевает свое целомудренное «мещанство», начинает не только спать с мужчинами, но и курить, пить, даже употреблять наркотики. До революции употребление наркотиков, например, достаточно дорогого кокаина, было характерно для «буржуазии», материально благополучных представителей интеллигенции, офицерства и т.д. Наркотики употребляла столичная богема. После Октября наркотик становится доступен для прежних «угнетенных» классов, в годы нэпа кокаином «почти свободно торговали на рынках мальчишки с папиросными лотками»[41]. Перераспределение жизненных благ, которое сопровождало революционный процесс, выразилось и в том, что «наркотическая культура», как одна из черт материального благополучия, была присвоена новым господствующим классом. Наркотик являлся предметом роскоши, поэтому и он должен был быть экспроприирован.

К особой «наркотической культуре» приобщались «не только лица, связанные с криминальным миром, но и рабочие, мелкие совслужащие, красноармейцы, революционные матросы. Кокаин был значительно доступнее алкоголя»[42]. Констинтин Вагинов в «Козлиной песни», описывая жизнь столичной богемы перед революцией, изображал кафе, в котором «молодые люди мужеского пола уходили в мужскую уборную не затем, зачем ходят в подобные места. Там, оглянувшись, они вынимали, сыпали на руку, вдыхали и в течение некоторого времени быстро взмахивали головой, затем, слегка побледнев, возвращались в зало»[43]. В песне 1916 года «Кокаинетка» Александр Вертинский описывал «одинокую глупую деточку», которая «кокаином распята в мокрых бульварах Москвы».

«Теперь все комсомолки курят, плюются через колено не хуже мужчин, обрезают волосы…»- заявляет Таня, объясняя перемену в своем облике[44]. Схожесть образов Татьяны из «Луны с правой стороны» С.Малашкина и Лизы из «Содружества» И.Рудина очевидна, хотя у этих девушек столь разный политический опыт, и Лиза никак не может по «сознательности» сравниться с убежденной комсомолкой Татьяной Аристарховой.

Но обе они кажутся окружающим «мещанками», потому что не могут так легко принять новых отношений. И Лиза, и Татьяна начинают чувствовать собственную неполноценность, они ненавидят свою девственность, завидуют людям, ведущим свободную сексуальную жизнь. И в конце концов начинают жить по правилам окружающего общества, преодолев чувство стыда, потеряв, как выражается в «Содружестве» Синевский, «стыд тела». Схожесть их судеб еще и в том, что и Лиза, и Татьяна пытаются покончить с собой, осознав грязь и низость окружающей действительности, а также собственную замаранность в царящем вокруг грехе.

Безусловно, Таня Аристархова – жертва окружающего ее столичного общества, в котором поначалу она чувствовала себя чужой, непохожей на этих раскрепощенных, самоуверенных, по-настоящему новых людей. Идеал новых отношений формулирует еврей Исайка Чужачок, который является своего рода идеологом комсомольского кружка, куда попадает Таня: «…старая любовь есть насилие индивидуума одного пола над другим индивидуумом противоположного пола в силу экономической зависимости и органического влечения индивидуумов противоположного пола»[45], новые же отношения мужчины и женщины есть свободный союз свободных людей. Все это сильно смахивает на философию Хорохорина из «Собачьего переулка» Л.Гумилевского: «Мы не признаем никакой любви».

Подобная философия приводит молодых людей к моральной деградации, которую они сами сознают, и Танина подруга Шурка, охваченная чувством безысходности, кончает с собой, написав в предсмертной записке: «…я сгорела вся и гореть так, как горела до этого, не могу, - ничего во мне для огня не осталось»[46]. Комсомольцы, устраивающие «афинские ночи», употребляющие наркотики, проводящие вечера в обществе девушек, облаченных в просвечивающие газовые платья, так сильно напоминают публику «серебряного века», подданных агонизирующей империи. Это отмечал один из рецензентов «Луны с правой стороны» Анатолий Горелов, писавший в ленинградской «Смене»: «Эта повесть как-то сразу напомнила давно отзвучавшие годы, последовавшие за поражением первой революции…Ведь это старые «афинские ночи», знаменитые «огарки», болезненно-мрачные, бесшабашные «лиги свободной любви»»[47]… Малашкин подчеркивает эту аналогию, отмечая, что на этажерке в комнате Татьяны лежит томик Александра Блока.

Декадентские настроения «серебряного века» поразительно схожи с «упадочными» настроениями советской молодежи 1920-х годов. В «Козлиной песни» Константина Вагинова литератор Асфоделиев, пытаясь обольстить девушку, шепчет ей: «На кой черт вам девственность, или вас соблазняют мещанские добродетели? Нет, нет, я предлагаю вам сказочную жизнь богемы…»[48] То есть девственность – это непременный атрибут мещанки. Девушка хранит целомудрие, не готова отдаться первому встречному, а значит она – индивидуалистка, по-обывательски думает лишь о себе, не готова ничем жертвовать ради коллектива. Вот оно – мещанство!.. Мелкобуржуазное стремление сохранить девственность. Представители дореволюционной богемы (не изменившие своим взглядам и в новую советскую эпоху!), которые изображены Вагиновым, презирали семью, потому что «семья – это мещанство, это штопанье чулок, это кухня»[49]. В обмен на девственность сначала предлагалась «сказочная жизнь богемы», а затем – «сказочная жизнь» новых советских людей.

Уместно вспомнить, что философ С.Н.Булгаков считал, что социализм «духовно пропитан мещанством» и «отравлен духом тех самых «буржуев», которых ненавидит»[50]. При социализме, считал С.Н.Булгаков, мещанство приобретает «воинствующий характер», так как «здесь борьба за свои экономические интересы, личные и классовые, проповедуется как основное, руководящее начало жизни»[51]. По С.Н.Булгакову, «мещанские» настроения не могут не распространиться в обществе, в котором официально признанной является идея экономических отношений как фактора, определяющего все остальные общественные отношения. «Мещанские» настроения в пролетарской среде связывались, как правило, с распространением «упадочных настроений», о которых после перехода к НЭПу так много говорилось в партийной публицистике. В некоторых случаях в первые послереволюционные годы под «мещанством» могли пониматься обыкновенная опрятность, скромность и сдержанность в отношениях: «Совсем недавно,- отмечала в 1927 г. комсомолка Л.Каган, - год-два тому назад, встретив комсомолку или беспартийную девушку в чисто выглаженной кофточке, с завязанным галстуком и в вычищенных туфлях, ей презрительно бросали «мещанка». […] Часто парень, приставая к девушкам и получая отказ, не примиряясь с этим, начинает травлю этой «мещанки», приводящую девушку в таких случаях или к уступке в притязаниях парней или к выходу из союза»[52].

О существовании антимещанских настроения в отношениях между мужчиной и женщиной в дооктябрьское время можно судить также из рассказа А.Свирского «Симочка». Герой А.Свирского (сорокапятилетний столичный «свободный жуир, победитель сердец»[53]) знакомится на студенческом вечере с неопытной провинциалкой Симочкой, которая тут же сообщает ему, что она «человек свободный в своих поступках» и что ей «противны мещанские условности»[54]. «…через неделю Симочка была моей. Победа досталась легко…»[55] О людях, живущий той чувственной жизнью, которую ведет герой А.Свирского, писал Валерий Брюсов в стихотворении «Ночь» (1902 г.):
Но пробуждается разврат.
В его блестящие приюты
Сквозь тьму, по улицам, спешат
Скитальцы покупать минуты[56].
В романе «Шлюха» [роман этот – довольно примитивная большевистская агитка] Малашкин, обличая нравы царской России, описал страдания юной горничной Наташи, которая постоянно подвергается сексуальным домогательствам со стороны старого барина и его сына. Горничная в романе Малашкина оказывается политически «сознательной» девушкой, тем более, что отец ее, рабочий-социалист, погиб в 1905 году на Пресне, а дядя, ломовой извозчик, был политкаторжанином. Сопоставляя женские судьбы «Шлюхи» и «Луны с правой стороны», вполне можно допустить, что героиня, страдавшая от домогательств барина в «страшное время царизма», после поддержанной ею революции оказывалась в положении, в котором очутилась комсомолка Татьяна Аристархова, так как и в господском доме [который, по сути, прообраз кружка «Долой стыд!» ], и в Советской России девушка, сохраняющая целомудрие, начинает вызывать недовольство окружающих. Как жили эти девушки «без черемухи», так и продолжают жить, невзирая на все социальные потрясения. В «Собачьем переулке» Льва Гумилевского Хорохорин точно так же беспардонно и цинично домогается Веры Волковой, как домогался барин смазливой горничной Наташи в «Шлюхе» Сергея Малашкина. Имажинист Анатолий Мариенгоф отразил специфическую черту своей «революционной» эпохи, когда в поэме «Развратничаю с вдохновением» (1919-20 гг) так пренебрежительно отзывался о женщине:
Вчера – как свеча белая и нагая
И я наг,
А сегодня не помню твоего имени.
Люди, слушайте клятву, что речет язык:
Отныне и во веки не склоню над женщиной
мудрого лба.
Ибо:
Это самая скучная из всех прочитанных
мною книг.[57]
Общественный резонанс, вызванный «Луной с правой стороны» и рассказом «Без черемухи», вполне сравним с той бурей восхищения, интереса и негодования, которая сопровождала публикацию романа Михаила Арцыбашева «Санин» (1907 г.). Пожалуй, это был один из самых громких литературных успехов первой половины ХХ века…Анонимный автор брошюры «Санин, г.Арцыбашев и женщина» описывал тот огромный интерес, который пробудил роман, посвященный, в основном, проблемам пола и любви.
Романом Арцыбашева, свидетельствовал автор брошюры, «интересуется теперь вся наша молодежь, начиная от уже вполне определившегося интеллигента и кончая рабочей девушкой или гимназисткой…В одной библиотеке мне, например, приходилось замечать 11-12-летних девочек с котомками учебников в руках, которые вместо того, чтобы отправляться в школу, приходили сюда читать «Санина»[58]. Герой Арцыбашева – насмешливый скептик, человек, который на каждом шагу нарушает общепринятые нормы, отрицает устоявшиеся взгляды. Главное для него – чувствовать свою неограниченную свободу, в том числе – свободу телесную, плотскую.
«Я…хочу, чтобы жизнь не была для меня мучением. Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желания»[59]; «Я…никогда от людей ничего не требовал, пусть и они оставят меня в покое»,- говорит Санин[60]. И в любовных отношениях Санин не терпит условностей и запретов, можно все, что тебе хочется…И именно потому стал Санин противником христианства, что оно человека смиряет, принижает в нем телесное, плотское. «На человеческую личность…- размышляет Санин, - надело христианство покаянную хламиду и скрыло под ней все краски свободного человеческого духа…Оно обмануло сильных, которые могли бы сейчас, сегодня же, взять в руки свое счастье…»[61] Н.П.Розанов в книге «Крылья смерти», посвященной творчеству Михаила Арцыбашева, писал: «Тело Арцыбашев несомненно возвеличил. И согласимся, что это правильно. Пусть цветущая жизнь в цветущем теле дает опьяняюще-нежные чувства, пусть физическая сила и красота будут родником переживаний, - суммой красоты, тайны и жизнеощущения»[62].

«Всегда, - думает герой романа «Санин» Юрий Сварожич, - самые чистые, святые девушки достаются самым испорченным, самым грязным, порой даже зараженным мужчинам»[63]. В посвященном той же предреволюционной эпохе «Романе с кокаином» М.Агеева (Марка Леви) шестнадцатилетний гимназист Вадим Масленников заболел венерической болезнью. «В эти дни, желая установить за собой репутацию эротического вундеркинда, я рассказал в классе, какой я болел болезнью…»[64] Гимназист знакомится на улице с девушкой Зиночкой, катает ее на лихаче, приводит в номер гостиницы. «Зря я заразил девчонку…»- с досадой думает он, расставаясь[65]. М. Агеев особенно отчетливо подчеркивает наивность, доверчивость Зиночки, которая своей восторженностью «мешала скоту преодолеть человека».[66] Действительно, самые чистые достаются самым испорченным и зараженным: человек и скот. Ту же формулу – чистое создание и грязный растлитель – мы видим и в «Морской болезни» А.Куприна, и в «Содружестве» Ильи Рудина.

Черты Санина можно легко усмотреть и в коммунарах из «Содружества» Ильи Рудина, и в Хорохорине из «Собачьего переулка», они схожи и в атеизме своем, и в нигилизме, неприятии условностей, и, безусловно, в проповеди сексуальной вседозволенности. Советские писатели пришли к той же нравственной проблеме, над которой размышлял Михаил Арцыбашев в романе «Санин».

Рассказ Пантелеймона Романова «Без черемухи» - ставший знаковым событием в истории советской литературы - представляет собой исповедь девушки, которая потеряла невинность с неким мало знакомым молодым человеком. Произошли банальные встреча и расставание, лишенные всякой возвышенной поэтичности и, в сущности, какого бы то ни было смысла. Не любовь, а просто соитие. Здесь не было того грубого насилия, которое учинил Синевский над продавщицей папирос Лизой или грек над социалисткой Еленой, тем не менее насилие было. Оно заключалось в скучнейшей, тоскливой будничности, в оскорбительной банальности любовных отношений. После этой встречи героиня остается опустошенной и разочарованной, потому что ей хотелось, чтобы «первая любовь была праздником, дни этой любви чем-нибудь отличались от других, обыкновенных дней»[67].

Поэтому героиня рассказа «Без черемухи» тоже изнасилована, тоже «опоганено» ее тело, тоже «осквернены ее мысли», тоже «сломана гордость» - все как у Елены из «Морской болезни» Куприна. Возлюбленный героини Пантелеймона Романова – сторонник любви «без черемухи», потому что «все равно это кончается одним и тем же – и с черемухой и без черемухи..»[68] И героиня Куприна, и героиня Романова стали жертвами «низменного, пресытившегося человека». Любовь «без черемухи» - это простой физиологизм, удовлетворение похоти, однако молодой человек из рассказа Романова именно такую любовь считает настоящей, искренней и современной, лишенной «старорежимного» жеманства. «У нас принято относиться с каким-то молодческим пренебрежением ко всему красивому…[…] все связанное с заботой о красоте мы обязаны презирать»[69],- заключает героиня, размышляя о повседневной жизни своих ровесников. Ее размышления об отсутствии красоты в повседневной жизни молодого поколения были оценены критиком П.Ионовым как проявление «мелкобуржуазной мещанской сути»[70].

«Любви у нас нет, у нас есть только половые отношения», - справедливость этой мысли героини Пантелеймон Романов подтверждает своим рассказом «Без черемухи». Шварц из рассказа П.Романова «Право на любовь» утверждает, что виноваты в распространении «любви без черемухи» женщины: «Что такое теперешняя девушка из комсомола или из интеллигенции? Она смотрит на это, как на физиологический процесс. Сошлись, получили друг от друга удовольствие, и конец. Они нас, мужчин, своею легкостью отношения к этому вопросу отучили понимать и чувствовать ценность женской души»[71].

В рассказе П.Романова «Ее условия» Лена Глан формулирует те условия, при которых она согласна поддерживать отношения с мужчиной: «…чтобы я не чувствовала каждую минуту, что кто-то на меня имеет право и что я не могу жить и чувствовать, как хочу…»[72] Она отвергает ухаживания влюбленного в нее до беспамятства студента-медика Виктора Зорина только лишь потому, что тот стремится к серьезным отношениям. Однажды ночью между ними происходит бурное объяснение, Виктор в отчаянии толкнул Лену, и она упала с крутого обрыва в реку. Лишь чудом она избежала смерти. Однако именно это событие меняет их отношения, потому что Лена впервые увидела силу любви, доводящей человека до безумия, и это по-настоящему сильное чувство потрясает и подчиняет. Виктор столь сильно влюблен, что в приступе страсти, потеряв рассудок, готов убить предмет своего обожания. Все «условия» мгновенно разрушены. Лена Глан, стремившаяся к любви «без черемухи», к свободным отношениям мужчины и женщины, на самом деле ищет в жизни возвышенное и героическое, она даже готова простить и полюбить человека, едва ее не убившего. Подобная же ситуация произошла и с Соней Голубевой из рассказа «Этюд».

Герой рассказа, покончивший с собой студент Николай Митрохин на «женщин смотрел как на предмет для удовольствия, имел много коротких связей…»[73] Малахов был, по видимому, влюблен в свою однокурсницу Соню Голубеву, но она «была не способна к сильной привязанности к человеку, к сильной дружбе и любви»[74]. Однако после самоубийства Малахова Соня неожиданно для всех называет себя виновницей его смерти, так как она «относилась к нему очень небрежно и порою жестоко»[75]. Смерть Малахова потрясла ее, она «сосредоточила свои мысли на своей вине в смерти человека, покончившего с собой из-за любви к ней»[76]. Когда же выясняется, что причиной самоубийства Малахова послужили совершенно другие обстоятельства, никак не связанные с Соней, она испытывает еще большее потрясение, потому что любовь погибшего человека преобразила и возвысила ее жизнь. Она втайне мечтала быть той женщиной, ради которой мужчина расстался с жизнью.

Вяч. Полонский в критическом разборе творчества П.Романова писал: «…П.Романов как будто не замечает антисоциальности половой «свободы», проповедуемой его героями, хотя относится к этой проповеди явно недоброжелательно. Он ограничивает свою художественную трактовку только чертами индивидуальными, не показывая нам этого явления со стороны его социального смысла. […] Проблема, которой рассказы якобы посвящены, - глубока, но разработана она мелко. По смыслу, который дал бы им право на существование, они должны быть противопоставлены угрожающей в быту эротике, но на деле они способствуют росту этой волны, привлекая внимание к сексуальным вопросам, тревожа и раздражая уже раздраженное воображение читателя. Другими словами, автор добивается результатов, обратных тем, к которым он стремился»[77].


Продолжение читать здесь




Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments