sandra_rimskaya (sandra_rimskaya) wrote,
sandra_rimskaya
sandra_rimskaya

Имперский крен: смена идентичности в контексте общественных процессов.

.
Начало.

Обычно, анализируя панславистскую риторику, историки сосредотачивают свои усилия на доказательстве, с одной стороны, экспансионистских замыслов России, зревших как в обществе, так и в правительстве, с другой стороны - на попытках одних славян побудить мощную империю помочь им обрести самостоятельность и стремлении других славян заблаговременно избавиться от протектората столь сильного сородича. Все это бесспорно и не требует особых комментариев, как бесспорно и то, что Россия в самом деле надеялась получить доступ к проливам - и была этим озабочена в большей мере, чем благотворительной миссией в отношении славян. Но у тех риторических конструкций, о которых шла речь, было и другое измерение, на котором здесь хотелось бы остановиться. Противостояние метафор в оформлении московского и новгородского праздников, их внутренняя полемика - это не только оппозиция разных моделей прошлого, это еще и противостояние двух проектов национального строительства. Народный, национальный нарратив выстраивался как оппозиция династическому и имперскому.
До сих пор мы почти не упоминали, какими общественными силами озвучивалась описанная выше риторика. Не углубляясь в детали, отмечу лишь, что, как ни странно, общество (исключая радикалов) было довольно единодушно в апелляции к одним и тем же метафорам. Министр народного просвещения Дмитрий Толстой опирался на те же метафорические ряды, что и опальный в то время издатель Иван Аксаков. Либерально-западническая газета "Голос" подхватывала метафоры, развивавшиеся Погодиным в газете "Русский". Историк С.М. Соловьев, давний противник славянофилов, отчасти солидаризовался с Ф.И. Тютчевым. Фигуративная логика очевидным образом покрывала разноголосицу конкретных политических приоритетов. Люди разных взглядов ощущали, по-видимому, исчерпанность династического мифа, решая в сущности важную внутриполитическую задачу - куда более важную, чем политика традиционного имперского экспансионизма.

[Spoiler (click to open)]


Чтобы ее охарактеризовать, важно понять, в каких условиях проходил съезд. На внешнеполитической арене в эти годы происходило объединение Германии и Италии, и в русской прессе, при всем различии конкретных процессов, протекавших в обеих странах, их опыт регулярно сближали и даже уравнивали. Еще в 1862 году в послании "К славянам" Погодин писал об "отчаянном положении славян", которые остаются в стороне от политического процесса, охватившего всю Европу: "Лице Европы обновляется. Народы уразумевают свои нужды и стремятся к улучшению своего быта. Италия приобрела почти себе свободу и избавляется из-под чуждого влияния. Разделенная Германия ищет средств соединиться и предъявляет торжественно свои желания" (Погодин 1862, 5-6). Только славяне по-прежнему разобщены - в этом был пафос погодинского послания. Обсуждение судьбы славян постоянно сопровождалось в 1860-е годы сопоставлением с Германией и Италией. Так, Аксаков, констатируя обострение Восточного вопроса и предсказывая скорое изменение судеб славянских народов, писал об объединении Италии и Германии:
Какое-то центростремительное движение охватило Европу. Все разрозненные части племен сбираются к одному племенному средоточию, как овцы в единое стадо, и ищут выразить свою общую племенную индивидуальность в форме политического единства (Москва. 1867. № 10. 13 янв.).
Германия и Италия служили образцом национального слияния, на который необходимо было ориентироваться России, чтобы уйти от судьбы Австрии и Турции - полиэтничных империй, разваливавшихся буквально на глазах. Что же касается внутриполитических событий, то освободительные реформы 1860-х годов понимались как акт раскрепощения нации в целом, не только крестьянства. Казалось, что из стеснительных рамок династически-бюрократической государственности Россия выходит наконец в свободное пространство национальной жизни, что царь-чиновник вот-вот превратится в вождя нации. Как сказал на съезде ректор Московского университета С.А. Баршев, "интерес народности становится в наше время сильнее и сильнее" (Славянский съезд, 258), - и России надо было соответствовать этой волне национализма. В национальной жизни виделось освобождение от бюрократии, в создании национального государства виделось спасение от полицейской государственности и возможность расподобления с пошатнувшимися полиэтничными империями. Показательно, что в дни съезда, в том же номере "Московских ведомостей", в котором сообщалось о торжествах в день Кирилла и Мефодия в Петербурге, Катков напечатал передовую, где обосновывал необходимость расподобления с Австрией:
Если она (Россия. - О.М.) в былое время заботилась о поддержании такого гнилого политического существования, каким была Австрия, то <...> она поступала таким образом не в пользу, а во вред себе и следовала политике, которая менее всего может быть названа национальною" (Мвед. 1867. № 105. 14 мая).
Теперь Австрия служила негативным фоном, а в качестве образца выступали Германия и Италия. Важно было вписаться в топос национального единения, казалось, завладевший Европой, а династическому мифу противопоставить национальный.
Славянский съезд предоставлял исключительную возможность для решения этой задачи. Он, с одной стороны, служил символическим воплощением объединительного национального топоса, когда съехавшиеся в Москву делегаты съезда превращались в метонимию своих народов. С другой стороны - славянское служило идеальной проекцией русского, не обремененного грехом насильственной государственности. Поэтому на съезде русское так упорно отождествлялось со славянским - будь то русский язык, русский царь или русская этнографическая выставка. Приобщение к славянам было не только и, может быть, не столько экспансионистским жестом русского общества, но очищающим приобщением к самим себе - самоотождествлением не с русскими притеснителями инородцев, но со страдающими, претерпевающими бедствия славянами.
Опыт самоотождествления со страдающими славянами довольно остроумно манифестировался Н.Я. Данилевским. Аргументируя тезис о мирной, чуждой завоеваниям природе русского народа, Данилевский утверждал, что, подобно грекам и сербам, подобно многим другим славянам, русские страдают от разобщения, будучи отделенными от "трех или четырех миллионов их галицких и угорских единоплеменников" (Данилевский 1991, 26, 35). Речь шла о Галиции, входившей тогда в состав Австро-Венгрии. Судьба русского народа уподоблялась судьбе единоверных славян, находившихся под властью Австрии, Пруссии, Турции и часто политически раздробленных Эта потребность в самоотождествлении со славянами объяснялась главным политическим фоном 1860-х годов - подавлением польского восстания.
В основе усилий по конструированию славянской самоидентификации русского человека лежал компенсаторный механизм. Имперскому народу важно было компенсировать свой имперский грех, противопоставить нечто авторитетное набиравшему силу украинскому сепаратизму и, главное, польскому сопротивлению. Оставаясь русскими, т.е. имперским народом, насильственно удерживающим и тех и других, испытывающим на себе подрывную силу националистического движения, важно было перехватить знамя национализма. Сказать "мы, русские, - это прежде всего славяне, только славяне сильные, способные защитить весь славянский мир" означало отлучить поляков, искавших помощи на Западе, объявить их Иудой, предавшим не имперскую Россию, а славянское братство. Иудой назвал поляков Тютчев в стихотворении "Славянам", перепечатанном полностью или во фрагментах во всех газетах, дававших отчеты о съезде. Мотив предательства поляков звучал и в речи Погодина на банкете в Сокольниках. Он говорил о том, что радость свидания братьев омрачена отсутствием поляков, и предложил собравшимся помолиться о том, чтобы поляки, "оставив вражду, доверились благодушию нашего возлюбленного Государя, носящего имя их первого благодетеля (Славянский съезд, 338; Р. 1867. 22 мая. № 286). Оппозиция русский ґ поляк естественным образом трансформировалась в оппозицию славянин ґ выродок от славянства, примкнувший к Западу. Если не отождествить себя, носителей имперской политики, с угнетенным славянством, если не объявить зажатого русскими поляка Иудой, то коллизия имперское ґ национальное, которую пыталось решить русское общество, оказывалась безнадежно неразрешимой. То есть не удалось бы то виртуальное превращение полиэтничной империи в национальное государство, которое пытались осуществить на съезде.
Надо сказать, что польская проблематика не оставалась на съезде лишь в подтексте или в намеках. Подразумеваемое стало явным, когда на банкете в Сокольниках с словом примирения выступил чешский делегат Ригер. Он согласился с тем, что поляки неправы, "отчуждая от русского народа его малороссийскую ветвь" (речь шла о той же Галиции), но пригласил русских согласиться, что и они неправы, когда не признают права поляков на "народное существование", хотя эта ветвь западного славянства отличается от русских и по языку, и по истории. "Докажите, что вы не желали лишить их народности", - обратился Ригер к собравшимся и выразил надежду, что "наши русские братья первые произнесут прекрасное слово христианской любви и примирения" (Славянский съезд, 348).
В ответ на это заявление выступили В.А. Черкасский и И.С. Аксаков. Либеральной идее равноправия была противопоставлена концепция совсем иного толка. Аксаков говорил о призвани

Источник

http://www.prazdnikimira.ru/stati/Russia_stati/Russia_stati_1/







Tags: Славяне
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment